Главная Карта портала Поиск Наши авторы Новости Центра Журнал Обратная связь

Метафизические измерения трансформаций российских элит

Версия для печати

Избранное в Рунете

Оксана Гаман-Голутвина

Метафизические измерения трансформаций российских элит


Гаман-Голутвина Оксана Викторовна – заведующая кафедрой сравнительной политологии МГИМО (У) МИД России, Президент Российской ассоциации политической науки, доктор политических наук.


Метафизические измерения трансформаций российских элит

Есть политологическая концепция, утверждающая – институты могут воздействовать на существующие в обществе ценности, включая базовые, справедливые политические институты могут способствовать построению справедливого общества. Эта мысль может стать основой эффективного социального проектирования и в сегодняшней непростой российской ситуации. Но откуда взяться эффективным современным институтам? Как показывает опыт успешных государств, архимедовым рычагом выступает фактор эффективного лидерства, создающего эффективные институты. Нет оснований полагать, что российский случай – исключение из правил.

Недавние и предстоящие годы богаты поводами для размышлений о результатах по­следних двух десятилетий российской истории: 2011-й был годом двадцатилетия со дня основания Российской Федерации; в 2013 г. исполнится двадцать лет с момента принятия действующей Конституции РФ. В какой мере успешным было прошедшее десятилетие? От­веты на этот вопрос варьируются в предельно широком диапазоне — от бравурно-востор­женных до вынесения вердикта — failing state. Полагаю, что в поисках объективного ответа уместно обратиться к различиям между определенно успешными государствами и теми, что не могут похвалиться достижениями. В данном случае рассмотрим особенности нынешнего состояния российской политии в контексте представленных Лоренсом Харрисоном [1] сужде­ний об отличиях динамично развивающихся и стагнирующих культур [2].

1. Нацеленность в будущее. Прогрессивные культуры устремлены в будущее, в то время как статичные культуры ориентированы на настоящее или прошлое.

Если обратиться к нынешним российским реалиям, то предельная зацикленность на сиюминутном, поглощенность узкими — во всех смыслах — интересами, отсутствие не про­сто вкуса к стратегии, но элементарного интереса к ней — одна из доминант превалирующей в российском обществе социальной философии и преобладающих дискурсов

2. Труд и успех. В прогрессивных культурах, в отличие от статичных, труд и прино­симые им плоды считаются главным фактором преуспевания. В обществах первого типа работа упорядочивает повседневную жизнь, а трудолюбие, творчество и стремление к успеху не только вознаграждаются финансово, но приносят и уважение окружающих, и самоуважение.

У нас успех, прежде всего материальный, стал иконой. Успех всегда вкусно пахнет — эта мысль Леона Фейхтвангера применительно к сегодняшней России может считаться мак­симой современной жизненной философии, если к ней добавить принципиально важное из­мерение: успех, добытый любой ценой. Ничто не предосудительно, если приносит матери­альное преуспевание — «стыдно быть бедным»... Что касается — в широком смысле — ценности производительных усилий, то с этим — совсем плохо: труд остается уделом пью­щего большинства (Оскар Уайльд). Правильным стилем жизни оказался воинствующий гедо­низм, возведенный в добродетель и доблесть, а национальной идеей России (которую так долго и безуспешно искали специально назначенные президентом Ельциным люди) стали деньги.

3. Бережливость. В прогрессивных культурах эта добродетель приходится матерью инвестициям, в то время как в статичных культурах в ней видят угрозу уравнительным по­рядкам.

В противовес этому демонстративное потребление тех, кому есть что демонстрировать, стало хорошим тоном. Широкую известность приобрела шутка (в которой в действительно­сти только доля шутки — остальное правда), порицающая нового русского, который сподо­бился купить галстук ценою в рубль (цена условна) в то время как за углом такой же прода­вался за сто. Британский журналист Марк Франкетти был прав, когда написал: «деньги в России ничего не значат, если их не выставляют беззастенчиво напоказ [3]. Газета «Гардиан» цитирует известного олигарха Александра Лебедева, который в интервью вполне честно при­знался, что богатство есть «очень эмоциональная и духовная субстанция» [4].

4. Образование. В прогрессивных культурах в образовании усматривают ключ к про­грессу, в то время как в статичных культурах оно считается второстепенной, элитарной ценностью.

Лучше всего о значении фактора образования как основания социальной мобильности в нынешней России свидетельствует позиция недавнего и нынешнего руководства Министер­ства образования и науки, демонстративно декларирующего желательность сокращения бюд­жетных мест в отечественных вузах. В нашем обществе образование утратило статус канала вертикальной мобильности, а существенное ухудшение качества образования стало притчей во языцех...

5. Поощрение способностей. В прогрессивных культурах индивидуальные способно­сти выступают важнейшим фактором личного карьерного роста; в статичных культурах эту роль выполняют социальное происхождение и связи.

В нынешней России меритократический критерий продвижения не работает почти ни­где — даже там, где его нарушение может стать угрозой безопасности (опасные произ­водства, медицина и т. п.), — его заменили патрон-клиентные отношения. Стоит обратить внимание на существенное отличие нынешнего клиентелизма от распространенного в совет­ское время блата: последний (несмотря на значительное распространение) был периферий­ным механизмом решения личных проблем (поступление в вуз, престижное трудоустройство и т. п.). Нынешний клиентелизм не просто на порядки масштабнее — его функциональное значение иное: он предстает как универсальное основание вертикальной мобильности и групповой сплоченности — т. е. в качестве ключевого принципа организации экономических отношений и структурирования социальной ткани в целом.

Статус клиентелизма как системной дисфункции, определяющей многообразные фено­менологические проявления социальных деформаций, обусловлен его ролью как фактора ар­хаизации базы социальной организации. В основе доминирования отношений личной зависи­мости лежит короткий радиус социальной идентификации и доверия. В свое время Роберт Патнем [5] блестяще показал, что в обществах традиционных связи имеют короткий радиус, то­гда как в модернизированных доверие распространяется за пределы семейно-родственного круга [6]. Близка позиция Лоуренса Харрисона: коррупция в значительной мере «представляет собой культурный феномен, обусловленный такими факторами, как ограниченный радиус со­циальной идентификации и доверия, которые ведут к ущербному восприятию сообщества и «эластичности» этических норм» [7].

6. Общественная солидарность. В прогрессивных культурах радиус общественной идентификации и доверия выходит за пределы семьи и объемлет более широкое социальное целое. В традиционных же культурах сообщество ограничивается семейными рамками. Со­циальные системы с небольшим радиусом идентификации и доверия более склонны к кор­рупции, налоговым нарушениям и не тяготеют к филантропии.

Масштабы дефицита солидарности и сострадания в нынешней России таковы, что она предстает страной победившего индивидуализма и воинствующего эгоизма. «Каждый сам за себя в этой пустыне эгоизма, называемой жизнью» — эти слова Стендаля, кажутся сказанны­ми о нас сегодняшних.

Данная метафора подтверждается и эмпирическими исследования. Так, изыскания гол­ландского исследователя Гирта Хофстеде, изучавшего различия между культурами на основе пяти дихотомических параметров, среди которых есть коллективизм-индивидуализм, под­тверждают, что современное российское общество — пожалуй, самое индивидуалистическое в мире, так что сторонники отечественной уникальности могут в очередной раз торжество­вать: мы опять в авангарде человечества — в номинации «индивидуализм» мы опережаем даже считающихся рекордсменами в этой сфере общества Запада, поскольку индивидуали­стические установки и ценности там ограничиваются и уравновешиваются культурой ассо­циаций и коммунитаризма, ценностями и практикой социальной солидарности. Так, в США масштабы филантропии сопоставимы с военным бюджетом, а взаимная помощь членов мест­ных сообществ образует густые и эффективные сети доверия и поддержки. Между тем в Рос­сии подобные социальные связи коротки — они ограничиваются кругом ближайших родственников и друзей — и чрезвычайно слабы. В немалой степени поэтому у нас практи­чески незаметны партии и движения, опирающиеся на ценности коммунитаризма, слабы по­литические движения, исходящие из ценностей солидаризма. Наши профсоюзы — во многом формальные образования. И это касается многих других институтов, которые традиционно выступают в качестве «визитной карточки» гражданского общества.

Это выглядит парадоксом: в стране победившего индивидуализма слабо гражданское общество. В чем истоки такого парадокса? Между тем одна из базовых традиций в понима­нии гражданского общества исходит из того, что его несущей конструкций является индиви­дуализм. Но наш индивидуализм асоциален, поэтому институты гражданского общества не формируется, а их место занимается кликами.

В чем тому причины? Базовой причиной дефицита солидарности видится слабость институционального каркаса общества. Институты в данном случае — не учреждения, а нор­мативная система, ансамбль правил и норм. Ситуация неэффективности формальных инсти­тутов побуждает людей рассчитывать исключительно на собственные силы. Слабость норма­тивных установлений, отсутствие ясных и общеобязательных правил игры оставляют инди­вида наедине со своими проблемами и обрекают человека на поиск формул индивидуального выживания и успеха. В результате установка на индивидуальные выживание и успех стано­вится единственно рациональной жизненной стратегией.

Впрочем, эту ситуацию было бы ошибочно видеть исключительно в качестве россий­ской девиации: и в тех странах, где гражданские общества относительно эффективны, социо­логи констатируют взрыв индивидуализма: «Вера в спасительную миссию общества сегодня мертва по обе стороны разобранной идеологической баррикады — во дворцах и хижинах, в элитных кварталах и городских гетто. Люди оказываются во власти ощущения того, что от­сутствуют механизмы обеспечения эффективных коллективных действий сегодня и мало на­дежд на их возрождения в будущем» [8].

7. Строгость этических норм. Поведенческие кодексы, принятые в прогрессивных культурах, обычно более ригористичны.

В сегодняшней России апелляция к этическим императивам выглядит архаичной. Более того, неартикулированное пренебрежение, переходящее порой откровенное презрение к эти­ческой норме, по умолчанию является одним из оснований системы правил отношений.

8. Справедливость и честность. В межличностных отношениях, отличающих про­грессивные культуры, эти качества являются наиболее ожидаемыми. И наоборот, для ста­тичных культур справедливость, подобно персональному успеху, представляет собой функ­цию, реализуемую только за деньги или в силу личных связей.

Конечно, справедливость по определению — сущностно оспариваемое понятие. Одна­ко справедливым в данной системе ценностей представляется право силы — финансовой, по­литической, административной, а честность воспринимается как вызывающий насмешку удел маргиналов.

9. Рассредоточение власти. В прогрессивных культурах власть обычно рассредото­чена по горизонтали, а в статичных культурах она сконцентрирована и реализуется верти­кально.

Концентрация власти традиционно была особенностью российского социума. Ее сего­дняшняя версия характеризуется сосредоточением власти в пределах узкого сегмента акто­ров. Недавнюю тандемократию приходится признать ущербной версией рассредоточения власти. Стоит обратить внимание на концентрацию в современной России не только полити­ческой, но также экономической власти.

Об этом определенно свидетельствуют результаты исследований распределения дохо­дов. Недавно опубликованный отчет Global Wealth компании Boston Consulting Group (BCG) за последний год, в котором оценивается богатство самых состоятельных семей планеты, по­казывает, что Россия являет собой ярчайший пример имущественного неравенства. Среди прочих параметров Россия выделяется в связи крайне незначительным удельным весом бога­тых и сверхбогатых семей в населении страны. Так, согласно отчету BCG семь сотен сверх­богатых семей контролируют свыше $500 млрд, или более трети всего богатства страны, а в совокупности с 111 тыс. семей «классических миллионеров» (т.е. семей с состоянием более $1 млн), они контролируют около 70% всего национального богатства. Не случайно в список 15 стран с наиболее высокой долей миллионеров среди населения Россия не попала. Лидиру­ет здесь Сингапур (17,1%), Катар (14,3%) и Кувейт (11,8%). По расчетам BCG, доля богатых домохозяйств в России составляет около 0,2% (за основу взяты данные переписи за 2010 г.) [9].

10. Секуляризм. В прогрессивных культурах влияние религиозных институтов на об­щественную жизнь незначительно, в то время как в статичных культурах оно зачастую весьма существенно. В первых из них поощряются разногласия и плюрализм, а во вторых — ортодоксия и конформизм.

На наш взгляд, наличие религиозной регуляции может быть свидетельством разного ка­чества социальных отношений, а в условиях катакомбного формата существования церкви — проявлением нонконформизма и этической состоятельности. В современном российском со­циуме относительно высокий рейтинг доверия к церкви — результат эрозии других институтов; церковь замещает иные, нерелигиозные по своей базовой природе институты, прежде всего дефицит регулятивной функции светской этики. В целом же нормы религиозной этики

— христианской, мусульманской или какой-то иной — востребованы в связи с масштабной девальвацией влияния иных форм социальной регуляции. Применение приведенных крите­риев к оценке эволюции России как общества определенно свидетельствует о стагнации (если не деградации) социальных отношений. Замещение современных норм архаичными неизбежно должно было привести — и привело — к системной архаизации. Думаю, не будет преувеличением возложить ответственность за подобное положение дел на доминантные группы — не только в силу исторической укорененности в России подданнических паттернов, но в связи с тем, что в любой стране качество элит в полной мере является интегральным показателем состояния социума, а сами элиты — ключевыми драйверами социальных измене­ний.

В чем истоки нынешней стагнации и российских элит и общества в целом?

Для понимания природы подъема и упадка элит и возглавляемых ими наций полезно обратиться к концепции пассионарности Льва Гумилева, предложившего понятие пассионарности в качестве русскоязычного эквивалента англоязычного термина drive. Данный термин был призван определить кумулятивный результат действия этнологических, географических и исторических детерминант как «фактор икс», приводящий в движение народы [10]: «Пассионарность — это «способность и стремление к изменению окружения» [11]. Рассматривая приме­ры известных пассионариев — Александра Македонского, Наполеона, Люция Корнелия Суллы, Жанны д’Арк, Яна Гуса, протопопа Аввакума — Гумилев показал, что дело не в личном «героизме», а в создании этнической доминанты, которая организует пассионарность систе­мы и направляет ее к намеченной цели [12]: «Работа, выполняемая этническим коллективом, прямо пропорциональна уровню пассионарного напряжения» [13]; «Не отдельные пассионарии делают великие дела, а тот общий настрой, который можно назвать уровнем пассионарности» [14].

В рамках данной методологической гипотезы находит разрешение дилемма «герой или массы» в качестве субъекта политического действия. Ключевая роль в истории принадлежит, несомненно, выдающимся личностям, однако из этого следует не игнорирование роли масштабных социальных групп, а констатация их опосредованного участия: большое сооб­щество становится субъектом благодаря своей избыточной энергетике (пассионарности), что проявляется в выдвижении крупных исторических деятелей, призванных и способных к реа­лизации масштабных исторических задач. Со всей определенностью можно констатировать глубинную связь между сообществом в целом [15] и масштабом лидеров. Причем порой энер­гичные социальные движения возникают из-за незначительных поводов, просто давая выход плещущей через край энергии молодого этноса: «Способ поддержания целостности системы зависит от эпохи, точнее от фазы этногенеза. В молодых системах элементы контактируют весьма напряженно... страстно, что и вызывает столкновения. Часто кровавые распри не не­сут ни идейного, ни классового смысла, происходя в пределах одного социального слоя» [16].

Концепция Гумилева стала развитием имевших место в более ранних памятниках соци­альной философии попыток понять природу энергии, лежавшей в основе поступков выдаю­щихся личностей и целых народов. В частности, Георг-Вильгельм-Фридрих Гегель писал в «Философии истории»: «...ничто великое в мире не совершалось без страсти» [17]. Немало страниц рассмотрению роли индивидуальных страстей в развитии исторического процесса, в том числе включая самые низменные страсти, как «алчное стремление к богатству», привед­шее к возникновению антагонистической социально-классовой структуры общества, посвя­тил Фридрих Энгельс в известной работе о происхождении семьи, частной собственности и государства [18]. Историк Огюстен Тьерри оставил описание наблюдавшихся в истории мощ­ных общественных движений, ведомых мощной энергией, не всегда осознаваемой: «Народ­ные массы, когда они приходят в движение, не отдают себе отчета в той силе, которая их толкает. Они идут, движимые инстинктом, и продвигаются к цели, не пытаясь ее точно опре­делить. Если судить поверхностно, то можно подумать, что они слепо следуют частным ин­тересам какого-нибудь вождя, имя которого только и остается в истории. Но эти имена полу - чают известность только потому, что они служат центром притяжения для большого количества людей» [19].

Отмеченные подъемы, как правило, сменяются спадами, а на смену титанам во главе государств на этапе их восхождения приходят пигмеи в эпоху упадка.

Возвращаясь к реалиям постсоветской политики, можно сказать, что предельно лако­ничной характеристикой нынешнего периода эволюции постсоветских элит является его определение как пост-имперского этапа. Одно из правил гегелевской диалектики гласит: познание сущности возможно при выходе за ее пределы. Иначе говоря, все познается в срав­нении. В текущем году был отмечен 60-летний юбилей пребывания на престоле королевы Елизаветы II, правление которой войдет в анналы истории не только как одно из самых дли­тельных в мировой истории, но и как отмеченное тяжелейшим кризисом — распадом одной из величайших империй мира, о которой прежде говорили, что над ней «никогда не заходит солнце». Представляет интерес взгляд на пост-имперскую эволюцию России в свете бри­танского опыта.

Сложившись в течение XVI-XVIII вв., Британская империя достигла пика могущества в середине XIX в. Российская империя начала формироваться чуть позже, став в начале XVII в. второй по размеру территории после Британской империи страной. Спустя столетие — в начале XVIII в. — она обрела имперский статус, а в середине ХХ в., после Второй мировой войны, — в формате СССР — превратилась во вторую в мировой политической иерархии ве­личину. Именно в этот период началось крушение Британской империи. Через полвека по­следовал распад империи советской. И хотя падение этих империй разделяет всего около по­лувека и процессы заката имеют немало общих черт, существенных различий больше. Глав­ное отличие заключается в том, что распад Британской империи был вынужденным по ха­рактеру: она пала под напором центробежных импульсов, исходивших из колоний, несмотря на энергичные и целенаправленные усилия элиты по сохранению империи. Черчилль, вер­нувшийся во власть в 1951 г., через четыре года после утраты главной имперской жемчужи­ны — Индии, заявил, что выиграл выборы не для того, чтобы «председательствовать при за­кате Британской империи».

Распад ставшего преемницей Российской империи СССР в высшей точке его могуще­ства в немалой степени был инициирован самой отечественной элитой — позднесоветской номенклатурой. И если логика действий руководителей национальных республик в составе СССР очевидна — обретение независимой от Москвы легитимности, то не вполне логичный с формальной точки зрения добровольный отказ центральной элиты от власти во многом был определен особенностями внутренней организации, ментальности и установок сознания отечественной элиты конца 1980-х годов. Именно эти они сыграли ключевую роль в опреде­лении судьбы страны.

С чего начинается империя? Полагаю, что три кита любой империи — это собствен­ный «Большой проект», избыточная энергетика населения (пассионарность — как виталь­ная, так и метафизическая) и эффективные технологии рекрутирования имперской элиты, осознающей свою миссию. Совокупность перечисленных факторов составляет метафизиче­ское пространство империи, вне которого невозможно ее физическое тело.

Первым собственным историософским имперским проектом стал проект «Москва — Третий Рим». Впоследствии этот проект обретал различные версии, одной из которых стал III Интернационал. Не случайно Н. Бердяев писал, что вместо Третьего Рима в России уда­лось осуществить Третий Интернационал [20]. Особенностью историософской доктрины Рос­сийской империи (после 1917 г. в формате СССР) была установка на развитие: «рука Моск­вы» была тяжелой и жесткой, но на периферийных территориях она выполняла функцию мо­дернизации. Определенные аналогии тут можно провести и с империей Британской: несмот­ря на чудовищные издержки имперского строительства, империя не рассматривалась британ­цами исключительно как источник наживы — ее воспринимали как взаимосвязанное сооб­щество. Представление о «бремени белого человека» сформировалось в середине XIX в. не в последнюю очередь как оправдание цивилизаторской — модернизационной — миссии.

Что касается энергетики населения, то именно пассионарность на протяжении веков выступала неиссякающим ресурсом, необходимым «горючим материалом» исторического движения нашей страны. Однако, похоже, безжалостный к России ХХ век истощил доселе бездонный ресурс исторической энергии: несколько революций, форсированная системная модернизация страны и победа в самой кровавой из войн потребовали таких усилий, что по­ставили население страны на грань психологического и физического выживания на рубеже тысячелетий. Но ключевые причины, определившие специфику разницу пост-имперской эволюции России и Британии, коренятся в особенностях формирования и ментальности ее политического класса двух стран.

Специфика российской элиты была определена характером, условиями и темпами имперского строительства в России. Важнейшим по значимости фактором стали особенности территориального строительства Российской империи. Вызов пространства — «собирание земель», необходимость освоения и консолидации огромных территорий — наиглавнейший вызов любой империи, однако в случае Руси-России территориальный вызов стал не просто одним из вызовов — он стал смысловой доминантой в процессе государствен­ного строительства и источником легитимности власти.

Динамика территориального расширения в процессе создания Российской империи была беспрецедентной. Только в период с середины XVI в. и до конца XVII в. Москва ежегодно в среднем приобретала земли, равные площади современной Голландии. К началу XVII в. Московское государство равнялось по площади всей остальной Европе, а присоединенная в первой половине XVII в. Сибирь по масштабу вдвое превышала площадь Европы (Арнольд Тойнби впоследствии написал, что присоединение Сибири стоило России цивилизации.). К середине XVII в. российское государство стало самым большим государством в мире, а к середине XVIII столетия территория России — по сравнению с Московским княжеством начала правления Ивана III — увеличилась более чем в 50 раз, составив шестую часть обитаемой суши. Таким образом, Российская империя вышла по ве­личине территории на второе место после Британской. Таким образом, процесс территори­ального расширения предстал базовым фактом нашей судьбы: «История России есть история страны, которая колонизуется» [21].

По сути, отечественный правящий слой на протяжении последних пяти веков складывался как геократия — слой, призванный собирать земли и управлять ими [22] Другим, не менее важным фактором стала необходимость защищать завоеванные земли. Описывая политический строй Московского государства, Ключевский отмечал, что такой своеобразный склад государственного порядка «объясняется господствующим интересом, его создавшим. Этим интересом было ограждение внешней безопасности народа» [23]. Россия значительную часть своей истории провела в оборонительных войнах, что дало основание Ключевскому уподобить Московское государство вооруженному лагерю [24]. Для понимания роли пространства для российской элиты в прошлом, следует вспомнить мысль Фридриха Ницше о внешнем и внутреннем пространстве: внешнее пространство составляют формаль­ные структуры — социальные, политические и т.п., тогда как внутреннее пространство вби­рает в себя важнейшие области духовной сферы, язык, сознание и т.п.

В результате сложения факторов мощного по масштабу и стремительности территори­ального расширения Руси-России и необходимости ее защиты территория-земля стала и внешним, и внутренним пространством российской элиты. Более того, собирание земель и их защита предстали фактором легитимности российской власти, которая выступала в качестве основного инициатора территориального расширении: «Главная особенность российской ко­лонизации заключается в том, что ее стимулятором, организатором, регулятором был „центр“, средоточие власти. И массовое перемещение населения из центральных губерний на просторы Сибири могло осуществляться лишь после того, как эти просторы были „завоеваны“, стратифицированы, поглощены властью. Именно по наущению или с ведома „центра“ или поставленных им в главных сибирских городах воевод или поддерживаемых и стимули­руемых властью промышленников снаряжались лихие землепроходческие экспедиции вроде походов Семена Дежнева, Ерофея Хабарова или Василия Пояркова. Все оставленные ими на географической карте отметины… не только объявлялись принадлежащими московскому го­сударю, но и геополитически привязывались к оному из центров власти — не к Москве непо­средственно, так к Якутску, где сидел царский воевода, то есть становились микрокосмами, а затем и локусами власти...» [25]. Таким образом, пространство предстало подлинным фактором легитимации российской власти в историческом прошлом.

Территориальное расширение в столь значительных масштабах, такими темпами при бедности государственной казны и перманентных внешних угрозах (не случайно историк Сергей Соловьев применительно к России употреблял выражения «бедная страна», «бедный народ») требовало запредельного напряжения сил и населения, и элиты. Не случайно и то, что именно с петровских времен берет начало многовековой спор сторонников расширения территории страны и приверженцев сдержанности в расширении границ государства — спор, актуализировавшийся в советскую эпоху.

В условиях подобного имперского строительства России рекрутирование властного класса начиная с XV в. было выстроено по «служилому лекалу», основанному на принципе «привилегии — за службу государству». Этот принцип предполагал наделение управленче­ского класса государства — его политической элиты — временными привилегиями как воз­награждение за несение службы государству. Поэтому в качестве политической элиты Рос­сии на протяжении пяти веков выступал высший эшелон административно-политической бюрократии. Сложившись еще в Московском государстве, этот принцип благодаря рефор­мам Петра I, стал технологией выстраивания политических конструкций Российской импе­рии. Можно с определенностью сказать, что имперская элита в России началась с отказа от принципов местничества и принципа землевладения в пользу «служилого критерия».

Данный критерий не случайно стал основанием системы рекрутирования власти: привилегии стали «пряником», необходимым для привлечения на государственную службу, поскольку последняя в условиях России порой была весьма далека от положения праздного класса. Более того, Василий Ключевский констатировал, что в нашей стране обязательные государственные повинности падали на высшие служилые классы порой с наибольшей тяжестью [26].

Положение российского политического класса действительно было весьма далеко от статуса подлинной элиты, что определило востребованность формирования российского властного класса по принципу наделения временными, на условиях несения службы государ­ству, привилегиями. На основании данного принципа формировалось боярство в Мо­сковском государстве, дворянство и имперская бюрократия в Российской империи, пар­тийно-хозяйственная номенклатура в СССР [27]. Этот «сквозной» исторический принцип фор­мирования российской элиты определял перманентность ее стремления обрести передающи­еся по наследству, а не временные и увязанными с несением службы государству, привиле­гии. В этом контексте можно упомянуть Манифест о вольности дворянства Петра III (1762), подтвержденный Жалованной грамотой дворянству Екатерины II (1785). Обретение полно­ценных привилегий в 1990-е годы стало революцией элит в качестве сообщества, нацеленно­го на реализацию партикулярных интересов и приватных целей (не случайно тогда термин «элиты» побил рекорд по степени употребления). Более того, собственность стала основани­ем рекрутирования во власть. Произошла приватизация не только государства, но и стату­са элиты. Из носителя миссии она стала приватным субъектом. Создание империи — акт «длинной» исторической воли, требующий пассионарности. Но страсть истощает. Имперская элита устала от имперского бремени, а распад территории империи стал материализацией отказа от имперской миссии.

Не исключено, что отказ элиты от миссии и истощение пассионарности общества не имели бы столь эпохальных для страны последствий, если бы не совпали с глубинной трансформацией и глобального контекста. Эта трансформация многоаспектна, но в данном контексте затронем только два из ее измерений, а именно — ослабление привязки национальных политических и экономических акторов к «месту приписки» и всеобъемлю­щую маркетизацию системы общественных отношений.

Одним из первых характеристику философско-политических последствий первой их отмеченных трансформаций представил еще в начале 1990-х годов многолетний советник президента Франции Франсуа Миттерана, бывший глава Европейского банка реконструкции и развития, экономист и политолог Жак Аттали в работе «На пороге нового тысячелетия». Он определил рождающийся на рубеже XX-XXI вв. новый этап цивилизационного развития как «цивилизацию кочевников». Принципиальным отличием этой цивилизации становится изобретение и широкомасштабное внедрение в обиход компактных мобильных предметов и технологий, использование которых будет сопровождаться утратой традиционной привязанности к стране, общине, семье: «привилегированные жители как Европейской, так и Тихоокеанской сферы, а также богатейших примыкающих к ним провинций станут освобожденными, наделенными властью номадами, связанными между собой лишь желанием, воображением, алчностью и амбицией. Такая новая кочевая элита уже формируется, уже разрывает свои связи с родными местами — своим народом, своими ближними. Культура выбора, соединенная с логикой рынка, выделит для человека средства достижения беспрецедентной степени личной автономии. Владение кочевыми предметами (или доступ к ним) будет повсюду рассматриваться как признак свободы и могущества» [28].

Другим, но близким концептом, предложенным для характеристики новой эпохи, яв­ляется понятие «текучей современности» как динамическом потоке времени-пространства, ключевыми акторами которой становятся дисперсно организованные, малозаметные власти­тели, не привязанные к определенной территории — в отличие от массовых групп, опреде­ленно идентифицирующих себя с территорией-государством [29]. Важнейшей характеристикой элиты новой эпохи становится мобильность [30]. Для определения новой генерации Александр Неклесса предложил удачный термин — «люди воздуха»: «К усложнившейся и модифициро­ванной системе власти получает доступ генерация «людей воздуха», тесно связанная с пост­индустриальным (нематериальным, эфирным) производством» [31]. Этот новый субъект по определению глобален и «не имеет внешних для себя обязательств: у него нет ни избира­телей, ни налогоплательщиков» [32].

Российская элита довольно легко вписалась в отмеченную тенденцию. Платой за при­ватизацию статуса элиты и обретение прежним «служилым классом» сопутствующих этой приватизации беспрецедентных по масштабу привилегий (передающихся по наследству, а не увязанных со службой государству) и стал отказ постсоветских элит на исходе ХХ в. от модернизационной миссии и «сброс» территорий. Территория утратила статус фактора легити­мации, таковым стал скорее, фактор экстерриториальности. Российские элиты в значитель­ной мере предстали органическим элементом номадической генерации современных элит, легитимация которых увязана с органичностью их интеграции в глобальные сообщества.

Однако в оценке отказа от модернизационной миссии элит автор далек от обличитель­ного пафоса, как минимум потому, что ответственность за судьбу страны несут не только элиты, но и общество: каждый народ имеет то правительство, которое он заслуживает. Каче­ство руководящего слоя есть лакмусовая бумага качества общества. Кризис лидерства — верный признак упадка нации [33]. Тяжелейшего, но временного и преодолимого или оконча­тельного — вопрос открытый. В «Философии истории» Гегель разделял народы на истори­ческие и неисторические. Предназначение первых — воплощение воли мирового духа (или смысла истории в терминологии Карла Ясперса) на различных этапах истории. Выполнив ис­торическую миссию, народ может перейти в статус неисторического. Хочется думать, что применительно к евразийскому пространству этот исход не предопределен.

Что касается второго аспект трансформации, то рубеж XX-XXI вв. (не только в России, но в мире в целом) стал переходом к нестационарной системе социальных связей и радикаль­ной перемены значения политики и экономики, когда важнейшей доминантой социальной организации предстала широкомасштабная маркетизация системы общественных отноше­ний. Применительно к сфере политике эта трансформация нашла выражение в превращении политики в сферу бизнеса и формировании политических рынков как разновидности эконо­мических рынков, основанных на принципах прямого обмена спроса и предложения [34]. Причем последние понимаются не просто как специфика современных электоральных кампаний, представших как сугубо коммерческий процесс, а как глубинная трансформация системы отношений между управляющими и управляемыми. Такая трансформация затронула системы государственного управления: современные государства обрели сервисный формат, сближа­ющий их со сферой коммерческого обслуживания [35].

Сказанное означает принципиальное изменение механизмов легитимации элиты: рынок «все больше и больше признается легитимной инстанцией легитимации» [36] а профессиональ­но вовлеченные в мир политики участники занимаются политикой как бизнесом [37] и ориенти­руются в своем политическом поведении на бизнес-стратегии [38]. Это меняет легитимность существующего порядка и дает основание вопрос о делегитимации демократии как иде­ально-типической модели политического режима и переходе к постдемократии [39].

В данном контексте неслучайными выглядят результаты эмпирических политико-био­графических исследований состава политической элиты России [40], согласно которым суще­ственная часть управленческого класса (депутаты Госдумы, члены Совета Федерации, губер­наторского корпуса, федеральной исполнительной власти) по базовому профилю деятельно­сти — выходцы из бизнеса — либо политические предприниматели, либо предприниматели классического толка.

Полученные в рамках упомянутого политико-психологического исследования данные коррелируют с результатами проведенных в разное время других исследований. Впервые вы­вод о том, что ведущей тенденцией рекрутирования российской политической элиты являет­ся не приток выходцев из силовых структур [41] (о чем писали многие публицисты в начале 2000-х годов), а массовый приход в сферу управления выходцев из бизнеса, был сделан в рамках выполненного под руководством автора этих строк масштабного проекта «Самые влиятельные люди России» [42]. Подтверждение того, что предпринимательство стало ведущим форматом политической деятельности на примере депутатского корпуса, было получено в рамках исследования персонального состава Государственной Думы в 1993-2011 гг., также выполненного под руководством автора данных строк в рамках общеевропейского проекта по изучению персонального состава национальных легислатур [43]. Другие исследования, осно­ванные на изучении представительства крупного бизнеса в составе ведущих политиков Рос­сии, также показывают, что выходцы из крупного бизнеса составляют весомый сегмент по­литической элиты России на протяжении последних двадцати лет [44].

Таким образом, непосредственное политическое участие крупного бизнеса (например, крупного предпринимателя Михаила Прохорова в президентских выборах 2012 г. в качестве кандидата) или опосредованное (когда предприниматели обретают депутатские мандаты или занимают губернаторские кресла, что, как показывают исследования, в России весьма рас­пространено) предстает как наиболее заметная черта современной российской политики.

Что касается политического участия действующих или бывших сотрудников специаль­ных структур, то анализ [45] показывает, что профильное военное или специальное образование не мешает его носителям быть эффективными лоббистами коммерческих структур, что впи­сывается в упомянутую тенденцию всеобъемлющей маркетизации. В России отмеченные тенденции масштабной маркетизации системы общественных отношений и изменения меха­низмов легитимации власти элит проявляются с большей силой, нежели в странах с устойчи­выми демократическими традициями. Постсоветский период в России стал больше, чем про­стым отказом от политико-идеологических оснований предшествовавшей эпохи — он стал радикальным отрицанием прежних системообразующих смыслов.

При анализе особенностей российской версии маркетизации следует принять во внима­ние ее принципиальную особенность, а именно — конгломератный характер. Этот термин, предложенный Алексеем Богатуровым [46], означает сосуществование разнородных укладов и отношений. В данном контексте речь идет о сосуществовании — наряду с системой рыноч­ных отношений — уклада, существенно от нее отличного, а именно феодального. При этом данные уклады существуют не как рядоположенные, а взаимопроникающие, вследствие чего российский рыночный сектор деформируется и обретает характер квазирыночного.

Данное положение требует ряда пояснений.

Термин «феодальный» — впрочем, как и ряд других терминов социального знания — имеет различные трактовки. Наиболее распространенное значение — это определение одной из неповторимых стадий общественно-экономического развития. В данном же контексте тер­мин используется в его политическом измерении — для определения универсального явле­ния, базовой характеристикой которого выступает слияние экономического и политического управления и образование на основании отношений патрон-клиентной зависимости самодо­статочных квазигосударственных образований в рамках границ национального государства. Эта трактовка восходит к пониманию феодализма Марком Блохом. Именно такие образова­ния сложились в России второй половины 1990-х годов. Сформировавшиеся в тот период по­литико-финансовые структуры (олигополии) обрели собственный финансово-промышлен­ный потенциал; свои службы безопасности; свои креатуры в органах власти различного уровня, силовых и правоохранительных структурах (МВД, ФСБ, прокуратура, суд); сфор­мировали информационно-аналитические империи и связи с определенными регионами и от­раслями; обзавелись «диванными» политическими партиями и установили контакты с опре­деленными сегментами оппозиции. В результате крупнейшие олигополии превратились в многопрофильные и почти самодостаточные квазигосударственные образования. Это дало основание констатировать тенденцию квазифеодализации модели элитообразования, о чем свидетельствует приватизация приватными структурами прерогатив публичной власти. До­полнительным аргументом в пользу квазифеодального характера данных образований свиде­тельствует предпринятый в работах Михаила Афанасьева анализ отношений в рамках этих образований, который показал отчетливый патрон-клиентный характер таких связей [47]. Воспроизводство отношений клиентелизма можно рассматривать в качестве веского основания для диагностирования архаизации процессов элитообразования [48].

В итоге переплетения различных укладов образуется российская версия общества риска [49] и российский вариант текучей современности [50]. Формирование общества риска есть мировая тенденция, затрагивающая — в той иной степени — все значимые сегменты мира. При этом каждая из значимых версий данной тенденции имеет свои особенности, для пони­мания которых можно использовать предложенную Парагом Ханной характеристику струк­туры современного мира. Отказываясь от традиционного видения этой структуры, Ханна по­лагает, что его трехполюсная структура — «первый», «второй» и «третий» миры — стала анахронизмом; сегодня осталось разделение на «первый» (США, ЕС, Китай) и «второй» миры (все остальные) [51]. При всей дискуссионности данной дихотомии, ее можно принять в отношении одного критерия — а именно, качества социальной организации и оснований со­циально-политической мобильности. В «первом мире» — при всех его очевидных уязвимо­стях и слабостях — вектор социальной мобильности в той или иной мере содержит элементы продвижения по формализованным рациональным основаниям (профессиональная компе­тентность, образование, заслуги и т.д.); во «втором» — системы мобильности выработаны на иных критериях.

Учитывая разнородность и разнокачественность «второго мира» можно предположить, что в наиболее архаичных анклавах «второго мира» принципы социальной организации и вертикальной мобильности основаны на откровенно рудиментарных принципах организации традиционных обществ (кровное родство, племенные характеристики, откровенный клиентелизм); в модернизированных версиях эти архаичные принципы сочетаются или, по крайней мере, завуалированы модернизированными принципами (образование, партийная карьера, профессиональная компетентность, опыт работы), однако решающими, как правило, высту­пают не эти принципы, а основанные на неформальных отношениях критерии.

В России на протяжении двух последних десятилетий эксперты, включая автора этих строк, неоднократно фиксировали доминирование в системе социальных отношений патрон- клиентных отношений [52]. Отмечалось отличие российского клиентелизма от его классических версий, распространенных в обществах традиционного типа, к числу которых на постсовет­ском пространстве относились государства Центральной Азии [53]: если в последних базовым основанием консолидации элитных кланов выступают кровнородственные и земляческие основания, то в России 1990-2000-х годов — экономические интересы.

Анализ процессов рекрутирования доминирующих групп во втором десятилетии теку­щего века позволяет скорректировать данную характеристику — к сожалению, не в пользу модернизации критериев. В сплачивающих элитные группы экономических интересах все более отчетливо просматривается более архаичный компонент, а именно — родственный. Естественно, наиболее заметны родственные связи в формировании бизнес-элит: анализ поколенческого обновления бизнес-структур показывает приход на руководящие позиции младшего поколения создателей бизнесов. Однако бизнес-элитами эта тенденция не ограни­чивается и охватывает сферу публичной власти. Два поколения семей Жириновских, Воро­бьевых, Пономаревых, Гудковых, родственные связи значительного числа других действую­щих членов Государственной Думы и Совета Федерации, семейные тандемы в составе пра­вительства в 2007- 2012 гг. — лишь «надводная часть» родственно-семейных айсбергов, от­четливо сигнализирующая о том, что современный российский клиентелизм обретает се­мейно-родственные очертания.

Своеобразие данного варианта заключается в противоречивом сочетании почти не про­сто разнокачественных, но конфликтующих укладов — феодального и современного, даже постсовременного. Если первый предполагает статичность отношений, их основанность на принципах статичной структурации, низкой мобильности и низком качестве оснований мо­бильности, но последний предполагает изменчивость границ, принципиальную относитель­ность разделительных линий и включенность социума в систему глобальных коммуникаций.

Очевидно, что в данной системе субъектность имеет крайне противоречивый характер и вектор. Доминирующим компонентом субъектности становится приватный: даже персони­фицирующие публичные институты лица действуют по преимуществу как приватные ак­торы. Так, коррумпированность бюрократии означает, что она действует по преимуществу не как агент государства, ответственный за производство общественных благ, а как приват­ный актор, нацеленный на максимизацию приватной прибыли.

Тут следует оговориться, что под восстановлением субъектности имеется в виду не стремление к созданию новой империи — об этом речь не идет в принципе. Субъектность в данном случае означает более адекватное использование разнообразного и обширного ре­сурсного потенциала для реализации масштабных инновационных (социальных и технологи­ческих) проектов, что позволит стать России более успешным и влиятельным политическим игроком.

Если вернуться к аналогии с Британией, то ее переход в пост-имперское качество произошел не благодаря, а вопреки усилиям политического класса. Сохранить империю не удалось, и многое из того, что знакомо нам из отечественной истории последних лет, имело место и в Альбионе. И тем не менее, хотя в начале 1960-х годов о Британии говорили, что она «утратила империю и не нашла новой роли в мире», а в 1970-х годах ее называли «боль­ным человеком Европы» (как некогда Османскую империю), снижение субъектности не но­сило характер обвала.

Парадоксальность ситуации заключается в том, что объективные предпосылки россий­ской субъектности налицо — разнообразный потенциал, обширная территория (Российская Федерация является самым крупным государством мира), всевозможные политические меха­низмы. Недостает одного, но ключевого ресурса — «длинной» политической воли. Пассионарности. Куража. Каждая эпоха рекрутирует своих героев: империи создаются титанами. Но героические эпохи — в прошлом. Страсть истощает.

Впрочем, снижение политической субъектности может быть сублимировано в экономи­ческую пассионарность. Вспоминается известная траектория развития экономического клас­са другой страны — «финансист — титан — стоик». История может повториться.

Есть ли основания надеяться, что нынешний упадок и российских элит, и российского общества — временный? И где найти тот спасительный рычаг, который способен стать инструментом преодоления стагнации? На эти вопросы вряд ли могут быть найдены одно­значные ответы — они во многом зависят от точки отсчета. Авторы монографии «Культура имеет значение» видят первоисточник и социального упадка, и общественного восхождения в культуре [54]. Исходя из этой посылки, можно заключить, что сформировавшиеся паттерны клиентелизма элит способны заблокировать будущее развитие. Тут есть риск попасть в по­рочный круг: прогресс невозможен вследствие негативного культурного наследия, обретаю­щего статус не просто path dependency, но блокирующего развитие фактора.

На наш взгляд, выход из порочного круга возможен на путях институциональной трансформации. Опыт успешно преодолевших аналогичный порочный круг стран показыва­ет, что путь к хорошему обществу лежит на путях строительства правильных институтов. Думаю, что преодолеть порочный круг возможно посредством создания эффективно работа­ющих институтов. Институты имеют значение — этот парафраз знаменитого принципа шведских ученых Яна-Эрика Лэйна и Сванте Эрсона («институты важны») [55] может стать второй частью максимы, претендующей на роль универсального рецепта успешного государ­ство-строительства. Именно эффективно работающие институты со временем меняют арха­ичные нормы культуры. Рационально создаваемые институты, понимаемые в качестве эф­фективной нормы, и есть путь к искоренению изживших себя норм культуры.

В свое время Талкотт Парсонс писал: институты — это «всеобщие модели норм, кото­рые очерчивают категории предписанного, разрешенного и запрещенного поведения в соци­альных отношениях для людей в их взаимоотношении друг с другом как членов общества и его различных подсистем и групп» [56]. К такой трактовке близка позиция Сэма Хантингтона, который понимает институты как «стабильные, ценные, повторяющиеся нормы поведения» [57]. Этим трактовкам созвучна интерпретация Дугласа Норта: «Институты — это ‘правила игры’ в обществе, или, выражаясь более формально, созданные человеком ограни­чительные рамки, которые организуют отношения между людьми» [58]. Приверженцы нового институционализма пошли дальше и выдвинули предположение о том, что институты воз­действуют на существующие в обществе ценности, включая базовые — справедливость, ин­теграция в сообщество, коллективные идентичности, солидарность и доверие. Благодаря Джону Роулзу данное положение получило операционализацию. Он сформулировал пози­цию, согласно которой именно справедливые политические институты могут способствовать построению справедливого общества, а не наоборот, справедливое общество создаст спра­ведливые политические институты [59]. Думаю, эта мысль может стать основой эффективного социального проектирования и в сегодняшней непростой российской ситуации.

Но откуда взяться эффективным современным институтам? Как показывает опыт исто­рий успешных государств, архимедовым рычагом выступает фактор эффективного лидер­ства, создающего эффективные институты. Нет оснований полагать, что российский случай ­– исключение из правил.

Примечания:

[1] Garrison L.E. Promoting Progressive Culture Change // Culture Matters: How Values Shape Human Progress / L.E.Harrison and S.P.Huntington (eds.). — N.Y.: Basic Books. 2000.

[2] Стоит оговориться, что ни критерии Харрисона, ни оценка в этой системе координат российских реалий не претендуют на исчерпывающие характеристики — речь идет о доминирующих тенденциях, которые, конечно же, не исчерпывают весь спектр социальных параметров.

[3] Franchetti M. Future Ruling Class of Russia // The Sunday Times. — 2008. — 5 05.

[4] The Guardian. — 2008. — 02.10.

[5] Патнем Р. Чтобы демократия сработала. — М.: Ad Marginem, 1996.

[6] Различение радиуса доверия и качества социальных связей лежит также в основе введенного М.Вебером различении «холодных» и «теплых» обществ. В «холодных» обществах радиус доверия существенно больше, чем в «теплых».

[7] Harrison L.E. Promoting Progressive Culture Change // Culture Matters: How Values Shape Human Progress / L.E.Harrison and S.P.Huntington (eds.). — N.Y.: Basic Books. 2000.

[8] Бауман З. Индивидуализированное общество. М.: 2002. — С. 35.

[9] Forbes.ru. — 2012. — 01.06. — www.forbes.ru

[10] Гумилев Л.Н. Этногенез и биосфера Земли. — М.: Гидрометеоиздат, 1990. — С. 260.

[11] Там же, с. 266.

[12] Там же.

[13] Там же, с. 273.

[14] Там же, с. 270.

[15] Для его определения Лев Гумилев употреблял не вполне удачную конструкцию этноса: «Этнос — не просто скопище людей, теми или иными чертами похожих друг на друга, а система различных, по вкусам и способностям личностей, продуктов их деятельности, традиций, вмещающей географической среды, этнического окружения, а также определенных тенденций, господствующих в развитии системы… реальную этническую целостность мы можем определить как динамическую систему, включающую в себя не только людей, но и элементы ландшафта, культурную традицию и взаимосвязи с соседями» (Там же, с. 103).

[16] Там же, с. 261.

[17] Гегель Г.-В.-Ф. Философия истории. — СПб.: Наука, 1993. — С. 76.

[18] Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. Т. 21. — М.: Издательство политической литературы. — С. 176.

[19] Тьерри О. Избранные сочинения. — М.: Соцэгиз, 1937. — С. 255.

[20] Бердяев Н. Истоки и смысл русского коммунизма. (Переизд. Париж: YMCA-Press). — М.: Наука, 1990.

[21] Ключевский В.О. Сочинения в 8 т. Т. 1. — М.: Политиздат, 1956. — С. 31.

[22] Термин «геократия» используется также Дмитрием Замятиным, но с другим смысловым наполнением: для обозначения той неопределенной когнитивной ситуации, которая сложилась в результате осмысления роли географического пространства в истории России и российской цивилизации (см.: Замятин Д.Н., Замятина Н.Ю. Пространство российского федерализма // ПОЛИС (Политические исследования). — 2000. — № 5. С. 98—110).

[23] Ключевский В. История сословий в России. — Петроград: Лит.-издат. отд. Комиссариата нар. просвещения, 1918. — С. 121.

[24] Подробнее см.: Ключевский В.О. Русская история. Полный курс лекций в трех книгах. Кн. 1. — М.: Мысль, 1993. — С. 54, 514; Гаман-Голутвина О. Политические элиты России: вехи исторической эволюции. 2-е изд. — М.: РОССПЭН, 2006. — Гл. 1-2; Солоневич И.Л. Народная монархия. — М.: Феникс, ГАСК СК СССР, 1991. — С. 40; Никольский Б. Войны России. (Русский колокол. 1928. № 3). // Наш современник. — 1991. — № 5; Платонов С.Ф. Лекции по русской истории. — М.: Высшая школа, 1993; Ключевский В. История сословий в России. — Петроград: Лит.-издат. отд. Комиссариата нар. просвещения, 1918. — С. 181.

[25] Королев С.А. Бесконечное пространство. — М.: ИФРАН, 1997. — С. 33.

[26] Ключевский В. История сословий в России. — Петроград: Лит.-издат. отд. Комиссариата нар. просвещения, 1918.

[27] Подробнее см.: Гаман-Голутвина О. Политические элиты России: вехи исторической эволюции. 2-е изд. — М.: РОССПЭН, 2006.

[28] Аттали Ж. На пороге нового тысячелетия. — М.: Международные отношения, 1993.

[29] Бауман З. Глобализация. Последствия для человека и общества. — М.: Весь Мир, 2004; Бауман З. Текучая современность. / Пер. под ред. Ю.Асочакова. — СПб.: Питер, 2008.

[30] Бауман З. Глобализация. Последствия для человека и общества. — М.: Весь Мир, 2004.

[31] Неклесса А.И. Homines Aeris or Who Builds the World? Люди воздуха, или кто строит мир? — М.: Инст. экон. стратегий, 2005. — С. 22.

[32] Делягин М.Г. Глобальный управляющий класс // Свободная мысль. — 2012. — № 1/2. — С. 74.

[33] Gaman-Golutvina O. Political Leadership and Political Elites in Russia // Masciulli J., Molchanov M., Knight W.A. (eds.). The Ashgate Research Companion to Political Leadership. — Ashgate, 2009.

[34] Подробнее см.: Пшизова С.Н. Политика как бизнес: российская версия (I-II) // ПОЛИС (Политические исследования). — 2007. — № 2-3.

[35] Подробнее см.: Гаман-Голутвина О.В. Изменение роли и функций современного государства и реформы государственного управления: отечественный и мировой опыт. // Олейник А.Н., Гаман-Голутвина О.В. (ред.). Административные реформы в контексте властных отношений: опыт постсоциалистических трансформаций в сравнительной перспективе. — М.: РОССПЭН, 2008; Dyczok M., Gaman-Golutvina O. (eds.). Media, Democracy and Freedom. — Bern: Peter Lang, 2009.

[36] Бурдье П. О телевидении и журналистике. — М.: Фонд «Прагматика культуры», 2002. — С. 42.

[37] Пшизова С.Н. Политика как бизнес: российская версия (I) // ПОЛИС (Политические исследования). — 2007. — № 2.

[38] Пшизова С.Н. Политика как бизнес: российская версия (II) // ПОЛИС (Политические исследования). — 2007. — № 3. — С. 75.

[39] Крауч К. Постдемократия (пер. Н.Эдельмана). — М.: Изд-во НИУ ВШЭ, 2011.

[40] Человеческий капитал российских политических элит. Политико-психологический анализ. 2012. / Под ред. Е.Б.Шестопал и А.В.Селезневой. — М.: РОССПЭН, 2012.

[41] Хотя в начале 2000-х годов такая тенденция действительно имела место. В связи с этим тогда немало писалось о том, что возрастание удельного веса действующих и бывших военных в период первого срока президентства Владимира Путина привело к формированию в России новой правящей хунты — милитократии (см., напр.: Крыштановская О.В. Режим Путина: либеральная милитократия? // Pro et Contra. — 2002. — Т. 7 — № 4. — С. 158-180). Критику данной позиции см.: Гаман-Голутвина О.В. (отв. ред.). Самые влиятельные люди России. — М.: Имидж-контакт, 2004; Ривера Ш., Ривера Д. К более точным оценкам трансформаций в российской элите // ПОЛИС (Политические исследования). — 2009. — № 5.

[42] Гаман-Голутвина О.В. (отв. ред.). Самые влиятельные люди России. — М.: Имидж-контакт, 2004.

[43] Результаты предшествовавших этапов проекта см.: Гаман-Голутвина О.В. Российский парламентаризм в исторической ретроспективе и сравнительной перспективе // ПОЛИС (Политические исследования). — 2006. — № 2-3.

[44] Шабров О.Ф. Динамика изменения удельного веса и влияния корпоративного компонента политической элиты постсоветской России // Гаман-Голутвина О.В. (отв. ред). Элиты и общество в сравнительном измерении. — М.: РОССПЭН, 2011.

[45] Гаман-Голутвина О. Политические элиты России: вехи исторической эволюции. 2-е изд. — М.: РОССПЭН, 2006. — Гл. 6.2.

[46] Богатуров А.Д. Анклавная природа мировой политики и перспективы формирования мирового общества // Богатуров А.Д. (отв.ред.). Современная мировая политика. Прикладной анализ. — М.: Аспект Пресс, 2009.

[47] Афанасьев М.Н. Клиентелизм и российская государственность. — М. Московский общественный научный фонд, 1997. — С. 280, 282.

[48] Подробнее о признаках феодализации в российской трансформации см.: Гаман-Голутвина О.В. Политические элиты России: вехи исторической эволюции. 1-е изд. — М.: Интеллект., 1998.

[49] Бек У. Общество риска. На пути к другому модерну. — М.: Прогресс-Традиция, 2000.

[50] Бауман З. Текучая современность / Пер. под ред. Ю. Асочакова. — СПб.: Питер, 2008.

[51] Ханна П. Второй мир. — М.: Европа, 2010.

[52] См., например: Гаман-Голутвина О.В. (отв. ред.). Самые влиятельные люди России. — М.: Имидж-контакт, 2004 и др.

[53] См.: Гаман-Голутвина О. Политические элиты России: вехи исторической эволюции. 2-е изд. — М.: РОССПЭН, 2006. — Гл. 6.1.

[54] Харрисон Л., Хантингтон С. Культура имеет значение. — М.: Московская школа политических исследований, 2002.

[55] Lane J., Ersson S. Politics and Society in Western Europe. — L.: Sage Publications, 2000. — P. 9.

[56] Parsons T. Structure and Process in Modern Societies (A Collection of Essays). — Glencoe (Ill.), 1960. — P. 177.

[57] Huntington S. Political Order in Changing Societies. — New Haven: Yale University Press, 1968. — P. 12.

[58] Норт Д. Институты, институциональные изменения и функционирование экономики / пер. с англ. А.Н. Нестеренко. — М.: Начала, 1997. — С. 17.

[59] Ротстайн Б. Политические институты: общие проблемы // Политическая наука: новые направления. / Под ред. Р. Гудина и Х.-Д. Клингеманна. — М.: 1999. — С. 154.

Политическая концептология, №3, 2012

Читайте также на нашем портале:

«Российское общество: мировоззрение, социальные установки, духовные предпочтения (Из аналитического доклада Института социологии РАН)» Институт социологии РАН

«Какая элита нужна России?» Круглый стол Фонда исторической перспективы

««Элита» против «элит». К дискуссии о качестве власти в современной России» Эдуард Попов

«Власть, элита и масса: параметры взаимоотношений в российских кризисах» Юрий Левада

«Многополюсная политическая Россия. Внутриполитическая архитектура страны по-прежнему носит клановый характер» Павел Салин


Опубликовано на портале 17/04/2013



Мнения авторов статей могут не совпадать с мнением редакции

[ Главная ] [ Карта портала ] [ Поиск ] [ Наши авторы ] [ Новости Центра ] [ Журнал ] [ Обратная связь ]
Все права защищены © "Перспективы", "Фонд исторической перспективы", авторы материалов, 2011, если не обозначено иное.
При частичной или полной перепечатке материалов ссылка на портал "Перспективы" обязательна.
Зарегистрировано в Роскомнадзоре.
Свидетельство о регистрации средства массовой информации: Эл № №ФС77-61061 от 5 марта 2015 г.

Яндекс.Метрика