Главная Карта портала Поиск Наши авторы Новости Центра Журнал Обратная связь

Россия перед лицом новой тотальной идеологии

Версия для печати

Избранное в Рунете

Рената Гальцева

Россия перед лицом новой тотальной идеологии


Гальцева Рената Александровна - старший научный сотрудник Института научной информации по общественным наукам РАН, философ.


Несмотря на популярность среди западных интеллектуалов идей марксизма, в их среде с периодической регулярностью провозглашалось наступление близкого "конца идеологий" (что было связано со страхом перед реальной конфронтацией двух систем и чисто человеческой: жаждой обрести уверенность в завтрашнем дне). Парадоксально, что предсказания эти слышались накануне идеологических столкновений и прямых сражений. Так, Карл Мангейм описал проект самоупразднения идеологий незадолго до начала Второй мировой войны. А после нее так же невпопад выступила группа американских и европейских экс-марксистов, объединявшихся вокруг нью-йоркского журнала "Партизан ревью", лондонского "Энкаунтер" и берлинского "Конгресса за свободу культуры" (Э.Шиллз, Д. Белл, Р. Арон, М. Ласки, А. Кёстлер и другие). Свое разочарование в марксизме это, по характеристике Белла, "поколение дважды рожденных" приняло за свертывание всякой идеологии и встречно разработало совсем мирный эквивалент исторического материализма в виде "теории конвергенции".
Не успели они обнародовать наступление эры идейной бесконфликтности, как стали появляться новые и "новые" левые. 60-е оказались следующим, послемарксистским, этапом наступления на капитализм радикальных движений. Однако не в этих движениях – молодежном, женском, черном, зелёном – была собака зарыта. Все они как частичные освободительные идеологии лишь поставляли материал той самой тотальной идеологии, которая скрывалась как раз под покровом отказа от идей вообще и постепенно набирала силу, начиная с послевоенного десятилетия. Именно под крики о тоталитарной опасности, будто бы исходящей от всякой большой идеи, или, что то же, – от истины, и вызревала новая, быть может, самая тотальная идеология. "...Только не говорите нам об истине", – ставил точку в этом вопросе Мангейм. Истина здесь состояла в том, что никакой истины нет.
Налицо парадокс: свержение всякой идеи во имя свободной от ее гнета личности, культ свободы как сущностного права человека, этот, вроде бы, самый неидеологичный из всех возможных культов, и вдруг – источник новой тоталитарности?! Однако это так, ивслед за Шигалевым из романа "Бесы" я могу повторить, что, "...выходя из безграничной свободы, я заключаю безграничным деспотизмом".
Вдумаемся в последствия культа свободы. Ведь свобода может стать ведущим стимулом в обстановке, что называется, "политического гнета", как это было при советском, коммунистическом режиме: заключенному позволительно сосредоточиваться на мысли о воле; гражданину подобает волноваться за судьбы свободы в его стране и, в конце концов, бороться за нее. Но, когда "оковы тяжкие падут, темницы рухнут" и человек окажется на воле, можно ожидать, что мысль его озаботится содержательным предметом, ради которого он этой свободы добивался. Ибо по сути своей свобода – не цель, а средство.
Что же мы наблюдаем? С тех пор, как Западом овладевает идея безыдейности во имя гуманизма, импульс освобождения начинает переливаться через границы политического пространства в сферы культуры и морали. Подобно герою Чарли Чаплина, жертве тейлоризма, который, выбежав на улицу, продолжает манипулировать клещами, откручивая только уже не гайки на конвейере, а пуговицы на одежде прохожих, – нынешние диссиденты освобождают человека не от оков, а от опор. Свобода как мотив всех помыслов и действий теряет свое адекватное содержание и превращается в ненасытного Молоха и – в дамоклов меч.
Экспансия самодвижущейся идеи – первый признак, что мы имеем дело с тотальной идеологией, которой всегда требуется не меньше, чем весь мир. Войдите в ее положение: на чем утверждаться ей при отвоеванных уже политических свободах, как не завоевывая новые и новые территории – духа?!
О сокращении политической составляющей и расширении антикультурной сегодня говорят улицы европейских городов. Где раньше проходили демонстрации пацифистов, нацистов или, наоборот, защитников нацменьшинств (антифашисты – особая статья), ныне все больше разгуливают нетрадиционно ориентированные, "в прошлом угнетенные", а ныне диктующие свои условия совсем иные меньшинства. При всей аномальности самих требований легализации извращенцев, я не боюсь этого слова, их это вовсе неудовлетворяет, и они уже претендуют на привилегированное положение в обществе, шумно и наглядно пропагандируя превосходство своей специфики. А у общества, куда внедрена религия "прав и свобод человека", нет аргументов, чтобы защититься от агрессивной аномалии.
По сравнению с левыми движениями 60-х новая освободительная идея – уже не та факультативная левизна, направленная на отдельные перемены в общественном порядке, а универсальная идеология, устремленная на коренной переворот в человеческом типе и в общежитии рода человеческого. Хотя, попутно заметим, левизна в своем метафизическом корне всегда метит в совершение этого глобального переворота.
Идеология освобождения очень скоро превращается в идеологию рассвобождения или даже раскрепощения, т.е. освобождения от тех скреп и опор, оснований и норм, на которых до сих пор держалось и общественное, и личное бытие и в течение двух тысячелетий восходила и утверждалась европейская цивилизация. С этой точки зрения идеологема абсолютной свободы внедряет культуру безосновной аномальности и работает над развоплощением образа человека.
Такого низменного идеала, говоря устаревшим языком, человечество ещё не изобретало. Оба варианта "нового человека", формируемого двумя предшествующими тотальными идеологиями, по критерию инаковости ему в подмётки не годятся. Даже "белокурая бестия" при всем культивировании в ней животного начала и природной стихии всё же несет на себе некий сверхчеловеческий отблеск. А уж что касается "строителя коммунизма", то его моральный кодекс вообще мало расходится с общечеловеческой моралью и не чужд классических идеалов человеческого достоинства и самопожертвования. В крайнем случае, это был героический люциферизм, но никак еще не разлагающееся ариманство. Отбросив идеологический антураж, мы найдем в образах этих "строителей" замечательных представителей человеческой природы.
В то время как тип, неуклонно формируемый идейной стратегией "прав и свобод", – это в своем финале существо, претерпевшее коренную дегуманизацию, ибо, освободившись от стесняющих его смыслов и истин, которые возвышали его над животным миром, оно не становится невинным в своем физиологическом существовании созданием, но приближается к некоему химерическому зверо-человеку, склонному к кровожадности и маниакальности почасти 7-ой заповеди.
Но как противостоять такому ходу дел? Ведь даже говорить о хорошем тоне стало тоном дурным, о приличиях – неприлично, о непристойности – невозможно. Все это изгоняется как атавизмы запретительного сознания и обскурантизма. Выработался хитроумный прием по приручению аудитории: когда проворный коммивояжер новейшей художественности чувствует, что ваша недоперевоспитанная, старая чувственность не выдержит некоторых демонстративных откровенностей, он пускает в ход такой резон, как нехватка "профессиональности"; он внушает, что ваша оторопь – следствие всего лишь "непрофессионализма" или (вариант) "недостатка талантливости" у автора отталкивающего опуса. А в остальном, верной дорогой идёте, товарищи! И вот вполне благопристойный, с сединами в волосах писатель, втянутый в популяризациюнабоковской "Лолиты", уже убеждает нас, что роман солидного мужчины с девочкой – это "не хорошо и не плохо"; у более продвинутого его коллеги это уже – "хорошо".
В ходе триумфального шествия безграничных прав и свобод в США выработался кодекс, получивший название "political correctness" (политическая корректность. – ред.), который содержит суровую регламентацию поведения и мышления, сочетающую аномальную свободу с неестественными запретами: в Нью-Йорке, к примеру, издан закон (со следами победившего феминизма), разрешающий женщинам находится в метро в обнаженном до пояса виде, но при этом запрещающий под страхом строгих репрессий поднимать глаза на подобную пассажирку. Ни при каком брежневизме нам не снился такой тоталитарный заповедник, известный только из антиутопий.
 
* * *
Россия вступила на этот путь несколькими десятилетиями позже Запада. Первые робкие ростки деидеологизации пробивались еще в подсоветской образованской среде в виде так называемого "диалогизма" или непритязательного ещё плюрализма. Но на правах хозяйки идеология "прав и свобод" стала вселяться в звучащее, звенящее, учащее пространство России вместе с освобождением ее из-под диктата предыдущей идеологии, т.е. как раз когда с реальными правами и свободами положение в корне изменилось.
К великому нашему изумлению известные правозащитники, воевавшие с коммунистическим режимом и ратовавшие за освобождение подавляемой им личности, вовсе не изменили своей диссидентской методе перед лицом поверженного врага и не перековали свои мечи на орала. Казалось бы, "миг вожделенный настал", принимайтесь за работу в освобожденной России. Но нет, на следующий же день после торжества нашей свободы и национального единства, 22 августа 91 г., из уст распорядителей правозащитного движения раздались угрозы о разрыве отношений по адресу нового руководства страны и конкретно первого ее лица, одержавшего победу над режимом. Что же случилось за один день? А то, что президент в своей речи произнес слова: "Я верю, что Россия возродится!"; что была возвращена российская символика, казалось бы, так естественно заменившая коммунистическую; и что отзвучала панихида по павшим защитникам Белого дома. Стало понятно, что правозащитных вождей Россия не устраивает; им нужна страна с другими чертами лица, верованиями, традициями, точнее, с отсутствием таковых. За антисоветскими настроениями вскрылись антироссийские, более глубокие, связанные с более укорененными содержаниями. Правозащитники остались диссидентами, но уже не по отношению к режиму несвободы, который был демонтирован, а по отношению к своей российской ойкумене. (Разумеется, речь идет о тех, кто занимался политическими выступлениями, обличая общее положение в стране и рассчитывая на реакцию Запада, а не только и не столько защитой конкретных лиц, потерпевших от беззакония.) В центре их внимания оказывалось теперь не состояние личности, ущемляемой тоталитарным строем, – его уже не было, – а состояние нелюбимого Российского только-только встающего на ноги или даже только поднимающего голову государства, – с точки зрения того,не слишком ли оно крепчает, т.е. выздоравливает.
Между тем новая Россия ждала диссидентов – и высланных, и уехавших, и тутошних. В. Буковскому предлагали баллотироваться на пост московского мэра. Но он, как и другие знаменитые фигуры нашего резистанса, включился в дело, чтобы не собирать камни, а дальше их разбрасывать.
Можно ли героическую личность Владимира Буковского, по складу своему столь близкого к нынешнему нашему президенту, представить на этом посту? Оба “супермена”, проявившие поразительную волю в своем движении к цели, оба романтика в выборе этой цели, независимо от разнородности избираемого.
Почему же не Буковского – героя сопротивления, а Путина-“Штирлица” можно представить на месте главы страны? Потому что у второго есть общая государственная идея, а у первого ее нет. А только: права, права, права! Да и это только слова, слова, слова!
В неукротимых оппонентах российского бытия мы легко опознаём старого знакомого, - как феникс из пепла, возродившийся "орден" радикальной интеллигенции с характерными чертами: отщепенством от русских истории и государства, материализмом, атеизмом, утопизмом. Все эти черты сегодняшняя прогрессивная интеллигенция сохранила от юности своей. Хотя налицо и метаморфозы. К ним явно относятся произошедший в последние годы отказ от суровых нравственных требований к себе и утрата идеалистического романтизма. Противоречие, которым страдал прежний "орден", – между теоретически провозглашаемым нигилизмом и практической моральностью – отпало за непопулярностью самой этой дидактической категории – морали, стесняющей волеизъявление индивида. Конечно же, в связи с эскалацией в наше время идеи "прав человека" появилась неведомая для старой интеллигентской гвардии, в качестве итоговой, установка на свершение не социально-политической, а культурно-антропологической революции. Притом что последняя цель в отличие от первой никак не сформулирована и, по-видимому, остается на подсознательном уровне.
Я убеждена, что за политическим фрондерством бывших правозащитников таится гораздо более роковое духовное противодействие; что причина, почему Россия стала мишенью всей прогрессивной общественности, – в ее глубинной неподатливости святыням индивидуализма и политкорректности, – пусть хотя бы из-за ее традиционной "подмороженности" (по терминологии К. Леонтьева). В глазах трубадуров "прав и свобод" Россия – "нечто непонятное, чуждое, большое" (определение одного западногерманского политолога), - лежит камнем на маршруте прогрессивной ментальности; она образует дыру в идеологии политкорректности, как Сербия в натовском европейском ковре.
Иначе говоря, отталкивание от России как духовно чужеродного феномена прежде всего и вызывает политический афронт; нежелательность ее стилизуется под политическую неприемлемость.
Но вправду, чем же новая Россия провинилась? Революция, вернее, контрреволюция 91 г. была панбархатной; суверенности берите, сколько хотите; свобода слова и организаций беспрецедентная; ракеты демонтируются; дружелюбие к Западу беспредельное. Переход России, оплота коммунистического лагеря, в демократическое состояние должен был бы изумить свободный мир! Мы ждали, что когда рухнет "железный занавес", то откроется "небо в алмазах", но за ним открылась пустота. Братьев по свободе, которых мы собирались встречать у входа в новый мир, не оказалось.
Что касается отношения к нам Запада. Конечно, приход новой державы в мировое сообщество, при всех теперешних ее заслугах, может быть воспринят там амбивалентно. Вспоминается фраза о Германии из старого учебника по новейшей истории, которую перефразирую: "Россия пришла к столу явств, когда все места были уже заняты". Одна только проблема рынков сбыта ставит Россию в положение непрошеного гостя. А геополитические интересы США? Они, как видим, собрались держать Россию в некоем коридоре, чтобы дело не доходило до хаоса, но не шло с особым успехом, короче – без надежд на положение ведущей мировой державы. Однако ведь не меньше мотивов для установления отношений добрососедского свойства: расширение инвестиционного поля для капитала, экономическая заинтересованность в прокладке нефтепроводов; еще важнее – нераспространение ядерного оружия, установление антитеррористического фронта и, прежде всего, избавление от тягот конфронтации (выгодной лишь военно-промышленному комплексу). И совершенно невозможно объяснить, почему Россия собрала над своей головой тучи, якобы, всемирной вражды, – если не осознать, что затравщиками этой вражды выступают те же пропагандисты новой идеологии, выдающие свою неприязнь к стране за возмущение всего западного истеблишмента (хотя и среди правительственных кругов там есть воспитанники “российского” диссидентства). Однако при всей затравленности западных правительств со стороны "независимых" СМИ, этих цитаделей нового просветительства, (вы заметили, что у нас Агитпроп с 4-ой кнопки телевидения сменил девиз "Новости – наша профессия" на "Свобода – наша профессия"?), так вот привсем давлении на западный официоз со стороны организованного общественного мнения невозможно не заметить разноречия между отношением правительственных, не говорю уже деловых, кругов, с одной стороны, и – профессиональных либералов – с другой.
Не удержусь от совсем свежей иллюстрации подобного контраста между откликамина парижский визит Путина в торгово-промышленной газете “Хандельсблат” и в общеинтеллигентской “Франкфуртер Альгемайне” – они противоположны. Такая разноголосица на Западе повсеместна.
Таковая же разноголосица и внутри страны. Народ хочет порядка, интеллигенция – свободы.
В российском обществе сегодня раскол, dissidence, в котором коммунисты уже не играют существенной роли: по одну сторону находится молчаливое большинство, т.е. народ, федеральная власть и церковь; по другую – соответственно, "орден" прогрессивной интеллигенции, большая часть СМИ, это пересекающиеся множества, далее "мировое общественное мнение", то есть те же передовые интеллектуалы, занявшие масс-медиа только за рубежом, и, наконец, магнаты-олигархи, воюющие с властью за положение государства в государстве.
Встреча России, только что освободившейся от одной тоталитарной идеи, с диковинной религией новейшего либерализма влечёт за собой самые печальные последствия. Русский человек, при всём его неблагообразии, привык всё же к нормальному положению вещей, а именно к тому, что государство должно отстаивать не одни только индивидуальные особенности, а легальная культура должна подниматься над эмпирикой жизни, быть сферой должного, высоких образцов и морально-эстетических норм, – этот человек обескуражен и деморализован почти внезапно открывшейся картиной культурной клоаки на месте святе. И это – одна из причин провала репутации демократии в народе, при том, что демократия и мифологема "прав и свобод" – совсем разные вещи.
С другой стороны, осуждение всякого действия (или бездействия) власти, а то и прямое ее поношение в режиме нон-стоп большинством медийных средств не могут не подрывать у аудитории, т.е. всего населения, веру в возрождение своей страны.
Каков же вывод? Если мы, относящие себя к "радетялям российских интересов", как язвительно именуют хозяева общественного мнения тех, кто не плывёт по течению, не можем сейчас освободиться от нового диктата, то осознать источник наших бед мы должны.
 
* * *
История с госсимволами только подтверждает правоту наших суждений относительно диапазона КПД у нынешних либералов в зависимости от ситуация. Дурно для России, если они берут верх, но не менее дурно, если они оказываются правы. Как сказал один мой собеседник: “С ними нельзя жить, но можно умирать.” Вроде бы, вместе с возвращением советской атрибутикивернулось и время их правоты.
Какова бы ни была подлинная мотивация у президента, выбравшего гимн Александрова: идейные ли это рецидивы выпускника “лесной школы”, верующего защитника советских интересов или это циничный расчет методом политического бартера “повязать” коммунистов и покончить с самой возможностью двоевластия, истощавшего предшественника, - Россия совершает поворот, изменяя делу первого Президента-освободителя. И мы чувствуем трагический вакуум там, где привыкли находить острое понимание сути коммунизма и инстинктивное отвращение к нему. Вопреки доводам В. Путина,сулящего нам консолидацию, происходит реставрация. “Александровцы” воглаве с президентом ссылаются на требования исторической преемственности (“это тоже часть нашей истории”, “тот, кто не уважает прошлого, не имеет будущего”). Меж тем, как бы ни расценивать историю Российской империи, недавнее 70-летие есть не только не продолжение, но прямое ее отрицание; режим с самого начала сознательно выступил могильщиком российского бытия по всем статьям - строя, веры, культуры, быта, оказавшись тем самым не историей, но антиисторией России. Апеллируя преимущественно к этапу Второй мировой войны, “александровцы” выдают маневр Сталина по оживлению некоторых российских символов перед лицом государственной, а следовательно и личной катастрофы за свидетельство родства “этапов”.
Но кто бы пошел умиратьне за отечество, а за СССР с пением “Интернационала”? Неужели не ясно, что коммунистическое государство, вооруженное идеологией тотального переворота, как образование “нового типа” вообще не есть государство в собственном смысле, это не арбитр между классами, а тирания, натравливающая их друг на друга. Однако не только нынешние этатисты, но и их антагонисты, носители прогрессистского сознания при одном упоминании ненавистного для них слова “империя” готовы слить две разнородные струи – российскую и советско-коммунистическую - в единый исторический поток, не оставляя нам возможности самоидентификации, а потому – и будущего.
 
 


Опубликовано на портале 31/01/2007



Мнения авторов статей могут не совпадать с мнением редакции

[ Главная ] [ Карта портала ] [ Поиск ] [ Наши авторы ] [ Новости Центра ] [ Журнал ] [ Обратная связь ]
Все права защищены © "Перспективы", "Фонд исторической перспективы", авторы материалов, 2011, если не обозначено иное.
При частичной или полной перепечатке материалов ссылка на портал "Перспективы" обязательна.
Зарегистрировано в Роскомнадзоре.
Свидетельство о регистрации средства массовой информации: Эл № №ФС77-61061 от 5 марта 2015 г.

Яндекс.Метрика