Главная Карта портала Поиск Наши авторы Новости Центра Журнал Обратная связь

Вектор судьбы России - ее культурно-исторический проект

Версия для печати

Избранное в Рунете

Александр Неклесса

Вектор судьбы России - ее культурно-исторический проект


Неклесса Александр Иванович - заместитель директора Института экономических стратегий при Отделении общественных наук РАН, заведующий Лабораторией геоэкономического анализа и проблем социального развития Института Африки РАН.


Вектор судьбы России - ее культурно-исторический проект

Что же такое Россия? Она - не Азия и не Европа, не Евразия и не Азиопа. И не наследница Византии. Все это внешние обличья, не открывающие внутреннюю, прикровенную суть культурно-исторического пространства. Россия также не моноэтническое государство и не просто пограничная территория христианской культуры. Мыслилась она своими идеологами и метафизиками как «особое место», средоточие «остатка» верных, которые хранят истину в мире, заливаемом водами нового потопа...

Сотни лет мы шли навстречу вьюгам
С юга вдаль - на северо-восток.
Максимилиан Волошин
 
Куда ж нам плыть?
Александр Пушкин
 
Право на достойное будущее страны обеспечивается далеко не только конкурентоспособностью экономики или боеспособностью ее вооруженных сил. Скорее, эти качества - производные от калибра правящего класса, его интеллектуального и властного мастерства, ибо продукция, создаваемая правителями, если можно так выразиться, постиндустриального свойства: она - нематериальный, творческий ген, публичное достояние, вокруг которого выстраивается общественный организм со всеми достоинствами и недостатками. Но и здесь существуют свой высокий стиль, свой ширпотреб и, к сожалению, дилетантство и профанация.
Другой фермент, определяющий положение страны в человеческом сообществе, - энтузиазм и самоощущение народа, сопряжение исторической идентичности и токов новизны.
Культурный, интеллектуальный статус нации, трансценденция обстоятельств и преодоление неурядиц - долг и добродетель не только правителей, но и граждан. Качество элиты - в конечном счете производное от самосознания и активности народа, это - проецируемый в окружающий мир и будущее образ страны. На каком языке говорит сегодня Россия, о чем ее речи, кто прислушивается к ним на планете?
Мысль, творчество, душевное усилие - энергии, сопричастные как идеальным мирам, так и земной практике. Люди - не механизмы, их судьба не фатальна; история - просторная дорога, уводящая вдаль, по ту сторону распахнутой двери, но одновременно это метафизический процесс, питаемый культурным наследием и образами грядущих свершений.
Будущее определяется не только прошлым, однако прошлое странным образом зависит от будущего.
Национальные проблемы в разные времена решаются различным образом. Выбор адекватного, эффективного инструментария, годного для транзитных эпох, - искусство особого рода, которое включает предвидение и освоение картографии перемен, удержание в узде - на основе законов справедливости и правопорядка - животных порывов несовершенного естества, интеллектуальную мобилизацию и моральную реформацию.
Иначе говоря, ограждение от зла и деградации имеет источник не только вовне, но и внутри общества и персоны.
Поэтому сила верного шага, плодотворного порыва, полноценного законотворческого действия (и, что немаловажно, его неуклонного исполнения), наконец, просто умного слова - равно как живой мысли, распознающей обстоятельства времени, а не плодящей стереотипы, - из числа могучих средств трансформации страны и возрождения народа.
 
Что есть Россия?
«От края до края своих равнин, от берега до берега морей, Россия внемлет всемогущему голосу Бога, который обращается к человеку, возгордившемуся великолепием жалких своих городов. <...> Удивительно, как мощно одарены нации от природы: на протяжении более чем столетия благовоспитанные русские - знать, ученые, власти предержащие - только тем и занимались, что клянчили идеи и искали образцы для подражания во всех обществах Европы. И что же? Смешная фантазия государей и придворных не помешала русскому народу остаться самобытным».
Астольф де Кюстин
 
Россия в настоящий момент экономически используется окружающим миром, но культурно им отторгается.
Предъявление, прежде всего себе самой, но также urbi et orbi, современного прочтения «загадочной русской души», ее ценностей, мировоззрения, мирополагания, внятных правовых, социальных, политических прописей, горизонтов развития, национального культурного круга и оригинального российского проекта - задача, со всей очевидностью востребованная обществом и временем, то есть актуальная, если не сказать больше.
Однако интеллектуальная и смысловая растерянность российского общества все же велика...
Беспокойство вызывает социокультурная ситуация в стране. Противостоять деградации и неоархаизации российских пространств может и должна национальная реформация - обновление политической рефлексии и практики, смысловой вектор, осознанный образованной частью общества и поддержанный народом, размыкающий горизонт не слишком приглядного будущего.
Речь, в сущности, идет о культурной революции, об опознании стремительно меняющегося глобального ландшафта, о растущих ставках и уровнях риска в глобальном казино, о новой методологии познания и действия в условиях складывающейся на планете стратегической неопределенности.
Смена устаревшего, не соответствующего эпохе и ее реалиям языка, артикуляция российской политической философии, формулирование внятного российского проекта - то есть доктрины действий, учитывающей драматичные перемены, равно как завоевание интеллектуального и нравственного авторитета в мире, - несомненные национальные императивы.
Необходимость интенсивного, не поверхностного, не демагогичного, но содержательного и реалистичного разговора на эти далеко не всегда удобные темы в российском мире давно назрела.
 
* * *
Утрата смыслового вектора усиливает необходимость поиска идентичности в новом веке, определения формулы государственности в формате Россия-РФ.
Что есть Россия? Это действительно сложный вопрос, на который вряд ли возможен однозначный ответ. Подобный вопрос, особенно в эпоху перемен, предполагает непростую формулу ответа. Тем более что исторический опыт свидетельствует о различных ипостасях и версиях Руси, России, о сосуществовании типологически разных русских стран.
Причем не только в историческом, диахронном русле, считая от мозаики Киевской Руси и региона Ордынского улуса, Московского царства и Российской империи до России-СССР и России-РФ. Но также в географическом, пространственном прочтении данной темы: северо-восточной Московии, обширной северо-западной Новгородской и Псковской республик, южно-западнорусского государства Великого княжества Литовского и Русского, а впоследствии - Малой, Червонной и Белой Руси. Не говоря уже о легендарной Тмутаракани, восточных землях и подданствах (кое-что из этого наследия, кстати говоря, сохранялось в титуловании российского государя).
Поиск содержательного, полноценного ответа на вопрос о культурно-исторической сущности российского общественного организма, обладающего колоссальной, однако не простой для освоения территорией, специфическим миропониманием и реализующего собственную формулу миростроительства, отчасти напоминает юридическое расследование, в ходе которого фиксируются не только внешние признаки ситуации, но и внутренние, психологические мотивы поступков.
Так же в ходе социального, исторического исследовательского процесса, в присутствии своего рода присяжных заседателей (народа), обнаруживается и декларируется подлинная суть событий.
 
* * *
Выраженным признаком российского бытия является, пожалуй, его пограничность, прочерченная линиями старых и новых трансграничных и межцивилизационных трактов. Территория России последовательно очерчивалась и прирастала в соответствии с географией «путепроводов» своего времени. Ее внешние рубежи обрамлены пунктирами значимых торговых маршрутов - начиная со знаменитого днепровского западного пути «из варяг в греки», но также волжского «к персам», а порою дальше, по следам странствий, скажем, Афанасия Никитина. Южная граница - это фактически линия Великого шелкового пути. На севере же, вдоль Ледовитого океана, проходил «соболиный тракт», уходивший за Урал, в Мангазею и далее чуть ли не к водам Великого океана.
Преодолев в конце концов пределы Евразии, российская государственность в весьма своеобразном обличье (напоминавшем отчасти матрицу Ост- и Вест-Индских компаний) вышла на просторы третьего континента. Иными словами, обустроив контур даже не евразийской, а уникальной триконтинентальной державы.
Рассуждая о пространственных измерениях российской государственности, мы порою забываем, что Россия исторически не только евразийское пространство, она шире. Это был прообраз уникальной трансконтинентальной страны, раскинувшейся в один из периодов своей истории не на двух, но на трех континентах, включив тихоокеанские острова, Аляску и часть Калифорнии. (Русская Америка включала Алеутские острова, Аляску, Западное побережье Америки до 55-го градуса северной широты и насчитывала 15 поселений от Ново-Архангельска на острове Баранов (Ситха) до форта Росс в Калифорнии. Управлялась она особым образом - посредством основанной в 1798-1799 годах Русско-Американской компании.
О присоединении к этому грандиозному контуру Российской империи задумывались на тихоокеанских просторах разные персонажи, к примеру Гавайи. В 1867 году Аляска была, однако, продана Александром II Соединенным Штатам на 99 лет.)
Историческая перспектива этой восточной и одновременно «западной» границы империи с мерцающими на океаническом побережье прообразами созданных, но не удержанных трансконтинентальных плацдармов (предполагавших «океаническую» ветвь развития в венце сугубо континентальной державности) осталась, однако, туманным, не вполне внятным, историософски и политически не осмысленным мегапроектом.
А северная часть Великого (Тихого) океана в тот период все же получила на время дерзновенное наименование «Русское море».
 
* * *
Вектор России как «страны пути» был прочерчен также ее культурно-исторической миссией свидетельства о Христе на Востоке, ролью трансграничья Большой христианской цивилизации, пронзившей просторы Евразии и уходившей, как было сказано, в трансконтинентальную просторность, смыкаясь там с движением в противоположном направлении («посолонь») западноевропейской цивилизации.
Так что и необъятность, и очертания российской территории носят с точки зрения исторической метафизики не случайный характер, имея смысловое и культурное содержание. Территория и динамичные границы были по-своему исторически и идейно мотивированы.
Иначе говоря, этот «сухопутный океан» планеты являлся отнюдь не просто «территорией» или географической «ямой, заполненной землей, водой и болотами».
Фронтирность, запредельность, экстремальность национальной психеи имеет, таким образом, не только внешнее обоснование, но содержит трансцендентный замысел, связанный со спецификой русского миропонимания, самоощущением судьбы страны как миссии, исполненной исторической ответственности.
Идентичность и удел России отмечены своего рода «крестом» единственности и инакости, ощущением уникальности и всемирности, эсхатологичностью и отверженностью, возможностью свободы «в героизме и грехе» и горделивого обрушения в пропасть.
Неверное прочтение подобного неоднозначного и искусительного метаисторического текста отзывалось в земной истории народа тяжелыми, порою катастрофическими потрясениями. Другое дело, что с утратой духа, потерей миссии обессмысливались очертания государства и под вопросом оказывалось само существование страны как субъекта истории.
 
* * *
Но все-таки: что же такое Россия? Она - не Азия и не Европа, не Евразия и не Азиопа. И не наследница Византии. Все это внешние обличья, не открывающие внутреннюю, прикровенную суть культурно-исторического пространства. Россия также не моноэтническое государство и не просто пограничная территория христианской культуры.
Мыслилась она своими идеологами и метафизиками как «особое место», средоточие «остатка» верных, которые хранят истину в мире, заливаемом водами нового потопа, и являются новой общностью: именно в этом смысле - Третьим Римом, где, кстати, русские - не этнос, а «ромеи», а Русское царство - царство Ромейское.
Подобные культурно-исторические инстинкты и мотивации проявлялись в собирании разноплеменных народов, в прозелитических и культуртрегерских амбициях, в освоении мозаичных восточных и южных пространств, а заодно в усвоении их опыта и умений, включая «ордынское» наследие. Непростая ситуация сложилась также с «наследием византийским», но об этом чуть позже.
На протяжении длительного периода подобные умонастроения - подчас в весьма различных обличьях - питали Россию, являясь подспудной движущей силой как внутренней, так и внешней экспансии.
Предельность и напряжение, наличествующие в ощущении метаисторической роли, предопределили широкий спектр претензий на универсальную, державную роль и на глобальное присутствие.
Приходится, однако, еще раз подчеркнуть: подобное самосознание народа и власти, самоопределение и возвеличивание страны, уверенность в предначертанной ей провидением совершенно особой роли предполагали возможность не только запредельного взлета, но и ужасного низвержения.
 
 
Энергия культуры
Вот - срок настал. Крылами бьет беда,
и каждый день обиды множит,
И день придет - не будет и следа
от ваших Пестумов, быть может!
О, старый мир!..
Александр Блок
 
Размышляя над проблемой российской идентичности, самоидентификации, можно констатировать, что Россия, в сущности, это страна пути. Так она исторически строилась.
Иначе говоря, для России понятия странствий, дорог, дерзновенной цели являются ориентирами и стимулами к деятельности и свершениям. Потому, наверное, сопряженная с данными представлениями идея развития трактуется подчас в качестве русской национальной идеи. Однако лишь в метафизическом и психологическом прочтении содержит она этот смысл.
Но, возможно, развитие как таковое все же не является точным определением этой специфической черты русской ментальности. Скорее, здесь обитает нечто более глубинное, некая субстанция, инициирующая, порождающая само развитие, выводящая его на поверхность и выходящая при этом за пределы обыденного порядка.
Другими словами, русскому характеру присуща некая внутренне мотивированная тяга к запредельности, экстремальности, дерзновению.
Земное же ее воплощение - фронтирность - являлось, в свою очередь, определяющим качеством освоения бескрайних просторов и строительства специфической государственности.
В чем-то тут, пожалуй, слышатся отголосок американской идеи high frontier, «великого трека», а заодно обертоны монгольского, кочевнического идеала пути «к последнему морю».
 
* * *
В подобном архетипическом подходе к дефиниции русской национальной идеи присутствует, конечно же, некая провокативность.
Дело вот в чем. В ходе ставших привычными обсуждений и рассуждений на тему русской идеи то и дело приходится сталкиваться с попытками «каталогизации» формальных концепций национального идеологического и политического творчества.
Самыми яркими примерами подобного исторического реестра являются, пожалуй, концепции Третьего Рима, уваровского «православия-самодержавия-народности», Третьего Интернационала... Список легко и расширить, и продолжить.
Любопытна, кстати, вероятность внесения (внедрения) социокультурного концепта Третьего Рима северо-западными персонажами Руси в качестве средства удержания восточной (в географии и политике русского мира того времени) Московии от искушения принятия в культурно-политической полноте наследства распавшейся примерно в тот же период другой империи - Ордынского царства.
В любом случае, думаю, прорыв искусственной плаценты - собрания ярких концептов, институализированных «сверху», не получивших внятного исторического развития, лишенных общенародного признания, но воспринимаемых и декларируемых сегодня в качестве живых идей, выражающих национальную психею, - преодоление подобной исторической аберрации могло бы разомкнуть и прояснить для России горизонт, затянутый туманом иллюзорных видений.
В качестве некоторого аналога (который, как и все аналоги, хромает) - позволяющего, однако, почувствовать вкус проблемы - я бы предложил задачу по определению, скажем, национальной идеи Древней Греции. Думаю, в подобном разговоре можно было бы услышать различные и обоснованные построения, связанные с идеями демократии, полисной культуры, философии и т.п., - построения, подтвержденные развернутыми тезисами и яркими афоризмами.
Но к той же проблеме опознания генеральной идеи древнегреческого строя, его миропонимания и миростроительства можно подойти и с совершенно иной стороны. Постулировав, скажем, что таковой была идея порядка, организации, промышления всего и вся. И был бы в этом подходе исторический и культурный резон.
То же и с Россией.
 
* * *
Идею развития в пространственном и историческом замысле российской государственности я воспринимаю, скорее, как универсальную тягу к освоению неведомого, как принципиальную фронтирность, в том числе метафизического свойства, как преодоление любых и всяческих пределов. Если угодно, как архетип иночества и феномен казачества.
Рассуждая о пространственных измерениях страны, мы порою забываем то, что отмечалось ранее: исторически это было не только и не столько евразийское пространство, но шире - уникальное трансконтинентальное, многонациональное, а в пределе - «мировое» государство (вспомним очертания герба скрывшейся в водах истории России-СССР). Государство, раскинувшееся, как уже было отмечено, в один из периодов своей истории на нескольких континентах.
И опять-таки отмечу общее для американской и русской психеи качество духа неуклонного продвижения к дальней земной границе.
Как-то забывается под флером идеологической и кинематографической мифологии, что западная и восточная ветви христианской цивилизации, встретившись на краю земли - пространствах Дальнего Запада, - сомкнули, таким образом, глобальное продвижение Universum Christianum. Другими словами, при очевидных различиях они совместно вписали в исторический текст особую формулу обустройства земного общежития.
Видится здесь также предчувствие иной встречи - потенциально с возможностью различного исхода, - произошедшей уже в ХХ столетии и по другим основаниям. Встречи-столкновения атлантической (западной) и российской (советской) цивилизаций на рубежах ковавшейся в те годы конструкции одновременно глобального и биполярного универсума.
Отметим, что тяга к непрерывному продвижению, испытанию земных пространств на протяженность и прочность, притягивающий души идеал high frontier - свойство отнюдь не всех цивилизаций.
Вспомним знаменитый запрет на океанические путешествия в средневековом Китае, подрубивший трансконтинентальную экспансию Срединной империи, хронологически даже опережавшую в какой-то момент европейскую. Или упорное самостояние конгломерата индийских интегрий и этносов, да и ряд других исторически достоверных примеров.
Конечно, тема полифонии цивилизаций, понимаемых как культурные пространства, культурно-исторические типы, субэкумены, непроста, она имеет массу оттенков. И даже упомянутые энергии русской и европейской экспансий, основанные на изначально единой метафизической позиции, имели различные социокультурные формы реализации.
 
* * *
Очевидно, что развитие российское, русское - как его ни определяй - имеет свою оригинальную специфику, причем глубинного, фундаментального свойства.
Вопрос, однако, в чем именно она состоит. На каком фундаменте возводилось государство Российское как цивилизация, воспринявшая также мощный культурно-государственнический импульс от Второго Рима? Причем наследство это было воспринято парадоксальным образом - не в качестве собственно византийского, а скорее, как отторжение византийской коррозии от самого наследия при ощущении уникальности задачи сохранения если не плода, то цветка ромейской духовности.
Того цветка, который, несмотря на окружавшую его коррозию, произрастал и благоухал именно в последние столетия Восточнохристианской империи.
С наследием византийским вообще сложилась непростая ситуация. В обществе, надо сказать, до сих пор господствует стереотип о преемственности Руси и Византии, выраженный, к примеру, в легенде о шапке Мономаха или в поздних толкованиях тезиса о Третьем Риме.
Связь действительно существует, равно как наследие и преемственность, только вот в каком смысле?
Если обратиться к документам и событиям эпохи XV-XVI веков, то мы видим: дело обстояло подчас едва ли не противоположным по отношению к поздним прочтениям ситуации образом. И формула Третьего Рима осознавалась, скорее, как опровержение Византии, отрясание ее праха, нежели как ощущение кровного родства и наследования.
Однако обретение православного апофатического богословия, развиваемого в Византии, познание мира удивительных энергий, воспринятых и пестуемых в основном в исихастском кругу, а на русских просторах - нестяжателями, заволжскими старцами, - каким-то образом, с изменениями, угашениями, провалами - вплоть до трагического надлома - были все же унаследованы Россией.
И унаследованы во многом в сфере практики, а не богословия. Богословия же как такового в России, пожалуй, и не сложилось, а вот практика, «практическое богословие» существовали.
В целом же Русское царство, обретшее собственный формат государственности, аккумулировав энергетику реконструкции миропорядка и нащупав стержень оригинальной идеологии, напоминало в те годы сжатую пружину.
В течение весьма короткого исторического срока энергия преобразований сказалась не только на размерности и статусе страны, но и на самосознании народа. Она ввела в мировой контекст деятельного персонажа, который с тех пор - при всех исторических пертурбациях - уже не покидал историческую сцену.
 
* * *
Апофатичность, прочитанная и воспринятая как особый культурный импульс (то есть преимущественно косвенным образом), произвела ряд отличных от источника и тем более от западноевропейских версий христианской культуры производных, созвучных, однако, психологическому складу русских странников-первопроходцев, обитавших - вспомним и об этом обстоятельстве - на краю познанной земли-ойкумены.
Попробуем воспроизвести, хотя бы списочно, качества подобного самоощущения и самостояния: апофатичность, безымянность, инаковость, предельность, фронтирность, экстремальность, продвижение, освоение, мобилизация, катастрофичность... И даже «перестройка» в каком-то неявном виде присутствует в данном ряду, в том числе в залоге катастрофичности, - и все это, вместе взятое, входит в некую «русскую социологию развития».
Каким образом? Одним словом, конечно, не ответишь. Но можно попытаться.
Повторим то, что было частично сказано: внешним признаком российского исторического/политического бытия, равно как национальной ментальности, является фронтирность, прочерченная линиями старых и новых трансграничных и межцивилизационных трактов, мыслительных и идеологических дерзновений со всеми присущими подобному способу бытия заблуждениями, ошибками и провалами.
Подобная запредельность и экстремальность психеи имеет, таким образом, не только внешнее проявление, но содержит коренной трансцендентный замысел, внутреннюю географию и нелинейную геометрию, прямо связанные со спецификой миропонимания и самоощущением судьбы личности или народа как миссии, наполненной дерзновенным содержанием.
Действительно, неверное, искаженное, прямо скажем - извращенное, горделивое прочтение тезиса отзывалось в земной истории тяжкими, катастрофическими потрясениями. Но как Иона не смог отказаться от предъявленной ему миссии, так и для отказа от исторического промысла требуется, видимо, совершенно особое сверхусилие, не сулящее, однако же, ничего хорошего.
 
* * *
Апофатическое богословие предполагает испытания на грани предельности. Оно, собственно говоря, и основано на перманентном обитании в подобном статусе, на решительном, но умном шаге за очерченную обыденным бытием границу.
Подобное чувство за-предельности переносится невидимыми токами в сферу земной жизни и выражается в социальной и политической практике, их напряженности и экстремальности.
Экстремальности, которая имеет в том числе мобилизационную составляющую, требуя крайнего напряжения духа. И своего рода склонность к подобному предельному напряжению, порой обращаемую властью в прямую эксплуатацию этой способности народа к предельной мобилизации.
Мобилизационность может быть различной, так же как различным может оказаться развитие, и мы отчасти способны различать цивилизации по их динамическим и социальным производным.
В сущности, на протяжении некоторого периода на планете состязались две цивилизации, которые содержали в своем естестве выраженную динамическую производную.
С одной стороны - это англосаксонская цивилизация, которая помимо строительства империи, «в которой не заходило солнце», исторгла из недр Британии и такое образование, как США.
С другой стороны - менее внятная динамическая производная: Россия, которая существовала не отделенной от ее национальных пространств, хотя постоянно продуцировала попытки отделения.
Это были различные окраины, у-краины, пределы - то есть казачьи области, дух и феномен поселенцев Поморья, энтузиасты Беловодья, соратники Ермака и дальневосточные первопроходцы, раздвигавшие рубежи познанной ойкумены. И напротив, скрывавшиеся от мира в неизведанных землях монахи и старообрядцы. В каком-то смысле упомянутая выше Русско-Американская компания, совершившая скачок в заокеанскую запредельность, также присутствует в этом ряду. И все они укрупняли очертания страны под стать пропорциям и границам мятущегося российского духа.
Именно в подобном метаисторическом промысле и земном подвижничестве встреча потоков христианского мира на окраине Американского континента представляется - с точки зрения историософии - явлением важным и символичным.
Изначальная претензия на горнюю запредельность породила, таким образом, заодно дух прорыва прежних «океанических» оболочек ойкумены, в какой-то момент дав возможность христианской цивилизации охватить своим половодьем планету, сочетав в единое целое очерченные ею миры.
 
 
Борьба за будущее
За трапезой земной печально место ваше!
Вас горько обошли пирующею чашей.
На жертвы, на борьбу судьбы вас обрекли:
В пустыне снеговой вы - схимники Земли.
......................................................................................
Бог в помощь! Свят ваш труд,
на вечный бой похожий...
Петр Вяземский
 
А переменит Бог Орду, и моя княгиня,
и мои дети возьмут дань себе.
Василий II
 
Цивилизационная, национальная идентичность базируются на господстве определенного мировоззрения, претворяемого в энергии культуры и практику миростроительства, что находит выражение в историческом целеполагании и отражение в политическом проекте.
Подобный проект основывается на оценке цивилизационной перспективы и текущей ситуации. На доктрине, рассматривающей идеальные и практические цели, инвентаризацию средств их достижения, а также определение тактов («тактик») - «этапов большого пути», выражением чего служит национальная стратегия.
Это обширное хозяйство, отчасти напоминающее шахматную партию - но лишь отчасти, то есть в своем технологическом, скажем так, аспекте, - требует мировоззренческого и интеллектуального обустройства, социального и гуманитарного инструментария, адекватного прочтения текущей политической практики и верного определения грядущей исторической ситуации.
Мировоззрение нации отражается также в ее основном земном документе, сводящем воедино основополагающие для общества принципы и нормы, социальные скрепы жизнеустройства: конституции.
Конституция содержит постулаты, формализующие признанную систему ценностей, обозначающие миростроительные начала и законодательные принципы (юридический образ нации), утверждающие политические и социальные основы общества и государства.
Времена и обстоятельства подобных действий и констатаций между тем меняются, причем подчас радикально и стремительно.
 
* * *
Граждане России не первый год обитают в условиях стремительного социокультурного транзита. Можно сказать, транзит - наше «родовое гнездо»: Россия - слово было произнесено - фронтирная территория. Да и кризис культуры Большого Модерна на планете назревал не одно десятилетие, весь ХХ век прошел под знаком экспериментального поиска нового миропорядка.
Прописи слишком хорошо известных социально-идеологических проектов века - коммунизма, фашизма (корпоративизма), нацизма, социальной демократии, неолиберализма, - сменив конкуренцию конфессий, религиозных ересей и прочие конфликты былых столетий, по мере воплощения проявлялись с разной мерой убедительности, демонстрируя ту или иную степень однобокости, ущербности, порока.
А случалось - быстро преображались из утопий в антиутопии.
Цивилизация тем временем усложнялась и одновременно в чем-то упрощалась: сегодня она объединяет сосуществующие, но все более разлетающиеся миры, число которых множится (что, впрочем, не всегда заметно для привычного взора). И которые предпочитают (и подчас могут себе это позволить) жить по собственным уставам.
Мир балансирует на краю исторического трамплина. Вопрос лишь в том, конвертируются ли пробужденные интеллектом и волей энергии в относительно привычные формы бытия? Или же мы находимся все еще в преддверии больших перемен?
Возможно ли, что уже в ближайший исторический период произойдет радикальный переход к полифонии, если не какофонии национальных государств, корпораций-государств, транснациональных сетей, высокотехнологичных терминалов, сосуществующих одновременно и параллельно с неоархаичной семантикой, экзотическими формами пост- и квазицивилизационного существования?
 
* * *
Человечество, переживающее Большой социальный взрыв, пронизывают различные токи.
А формулы и чертежи проектируемой галактики обретают характер актуальной бесконечности. Центр же гравитации - при всем материальном многообразии людского универсума - смещается в область влиятельных нематериальных активов, где концентрируются богатства и силы постсовременной вселенной.
Эволюционный скачок сопровождается расслоением, утверждающим собственную конфигурацию мироустройства, взаимоотношения иерархий и поколений влиятельных акторов и субъектов.
Инстинкты же миростроительства и удержания буйной практики между тем инициируют межцивилизационные, амортизационные по своей сути химеры.
Происходит с той или иной мерой интенсивности мутация былых объектов: на планете появляются оригинальные диффузные образования, «беременные туманности», в чем-то повторяющие очертания привычных организмов, но имеющие заметно иную структурность.
Прежние же формы государственности становятся проницаемыми и уязвимыми, в то время как новые - нестабильными, пластичными, амбивалентными. И параллельно возникают такие экзотичные, инновационные, по-своему влиятельные субстанции, как власть без общества и общество без власти.
Все это - серьезный исторический вызов ценностям, интеллекту, типу мышления, системам знания прежнего мира. Но в первую очередь это вызов самому человеку, находящемуся на краю частично опознанной, а потому «темной» и закрытой миражами линии горизонта.
Между тем в практике по-прежнему играют роль не только энергии оригинальных протосуверенов, но также действия национальных корпораций, заинтересованных в поддержании целостности и обустройстве общества.
И не только инновационные процедуры, но ценности, обретенные цивилизацией, и такие качества, как крепость моральных принципов, богатство и сила духа.
Важно также обладание непростыми, многомерными картами эпохи, на которых вычерчивается не только топография мира, канувшего в Лету, и даже не текущая - опознанная, формализованная реальность, но главное, тот подвижный, с трудом улавливаемый ландшафт за горизонтом, который мы привыкли определять как будущее.
 
* * *
Что же приходится сегодня пересматривать и переосмысливать политикам и генералам, отвергать либо принимать интеллектуалам и предпринимателям, чем необходимо обладать или жертвовать жителям не слишком совершенного и меняющегося мира?
Мир - пространство все более конкурентное, арена непрекращающейся борьбы за будущее, за его образ, за реализацию собственной формулы миростроительства.
Борьбы, в которой состязаются не только проекты и концепты, но подчас - обозначив тот или иной «конец истории» - искажаются, деформируются каналы постижения новизны, обращая фрустрированный исторический взор вспять, к мифической заводи эпического золотого века.
Короче говоря, современный мир - это ристалище острого соперничества, в котором противника порою пытаются лишить самого чувства будущего, замкнув его исторический и социальный горизонт.
На подобную ситуацию можно, конечно, смотреть «широко закрытыми глазами», используя прежние представления о природе социального космоса, и продолжать действовать устоявшимися, привычными методами. Однако останется ли при этих условиях Россия в «новом смелом мире» на достойном месте, увидим ли мы ее вообще либо сбудутся слова, прозвучавшие тревожной нотой на рубеже веков: «Россия - это не данность, а проблема» и «пришла пора подумать о мире без России»?
Взрывные, быстрые перемены в антропологической вселенной востребовали стратегическую инициативу и эффективную методологию, адекватные открывшимся обстоятельствам, наметившимся горизонтам. Необходимы внятный язык и категориальный аппарат для инновационных форм практики.
Жизненно важной оказывается логика, основанная на преадаптации, в той или иной степени апробированная в среде венчурных предприятий. Необходимо заранее определять лики эпохи и режиссировать курс в бурных водах глобального транзита.
Конечно, возникает искушение простых решений - почти по Гоголю: суммировать хорошее, отсечь плохое, приставив нос одного персонажа к лицу другого для достижения якобы идеального результата. Но к реальной политике, где кишмя кишат дьявольские альтернативы, это вряд ли имеет отношение.
Мир - несовершенен, в нем преобладают кровь, пот и слезы. Прикладная же, конъюнктурная политология - увы! - привыкла рассуждать, приспосабливаясь к логике административных структур, реагирующих главным образом на текущие угрозы, обращая внимание на окна возможностей лишь post factum. В результате упорно проявляется одна и та же тенденция: мифотворчество, метафоричность, прикрываемые, словно фиговым листком, упованиями на то, что «и не такое переживали», что «Россия всегда с честью выходила из трудностей».
Но энтузиазм и умное действие - это не сентиментальность, не повторение заклинаний «я все же верю». Для достижения исторических высот, для воплощения стратегии духа необходимы нравственный, интеллектуальный подвиг, культурная и моральная реформация, преодоление себя и обстоятельств.
 
* * *
Подведем итоги. Россия, возможно, как никогда ранее, нуждается в обновлении концепции не только экономического, но и социально-культурного развития, предусматривающей серьезные капиталовложения - материальные и нематериальные - в население страны.
И своя мечта.
Государственность в новом мире представляет «цветущую сложность»: это синергия культурно-исторических организмов и народа, динамичное сочетание разнородных и умножающихся элементов практики, полифония деятельных членов общества и властного политического класса.
Человек - при всех недостатках - существо особое, образ и подобие живущего внутри идеала. Это солдат-насильник, неожиданно для себя бросающийся под колеса повозки, чтобы спасти ребенка. Так что качества грядущего мира не есть некая фатальность, с неизбежностью рока надвигающаяся на нас, маршрут истории намечен пунктиром в сердцах и определяется умным, деятельным сознанием.
В суете повседневности мы как-то забываем, что будущее есть прямой результат человеческих усилий.
 


Читайте также на нашем сайте:
 
 
 

Опубликовано на портале 12/04/2008



Мнения авторов статей могут не совпадать с мнением редакции

[ Главная ] [ Карта портала ] [ Поиск ] [ Наши авторы ] [ Новости Центра ] [ Журнал ] [ Обратная связь ]
Все права защищены © "Перспективы", "Фонд исторической перспективы", авторы материалов, 2011, если не обозначено иное.
При частичной или полной перепечатке материалов ссылка на портал "Перспективы" обязательна.
Зарегистрировано в Роскомнадзоре.
Свидетельство о регистрации средства массовой информации: Эл № №ФС77-61061 от 5 марта 2015 г.

Яндекс.Метрика