Главная Карта портала Поиск Наши авторы Новости Центра Журнал Обратная связь

К формированию посткейнсианской теории государства

Версия для печати

Избранное в Рунете

Иван Розмаинский

К формированию посткейнсианской теории государства


Розмаинский Иван Вадимович - кандидат экономических наук, доцент кафедры экономики Санкт-Петербургского филиала Государственного университета - Высшей школы экономики.


К формированию посткейнсианской теории государства

За последние несколько десятилетий в «магистральной» экономической теории укоренилось негативное отношение ко многим аспектам государственного вмешательства в экономику. Но в постсоветской России реализация этого подхода привела к огромным отрицательным последствиям, большая часть которых до сих пор не преодолена. Новую адекватную теорию, описывающую роль государства в экономической сфере, предстоит строить на иных основах - в рамках посткейнсианства.

Введение

В чем состоит роль государства в экономике? Хотя разные школы экономической мысли дают на этот вопрос различные ответы, за последние несколько десятилетий в магистральной экономической теории (mainstream economics) укоренилось негатив­ное отношение ко многим аспектам государственного вмешательства в экономику. Это произошло за счет усилий, прежде всего, нобелевских лауреатов Ф.А. фон Хайека, Дж. Бьюкенена и Р.Э. Лукаса.

В то же время реализация на практике подобной трактовки роли государства в постсоветской России и других странах, проходивших через горнило посткоммунистических преобразований, привела, на наш взгляд, к очень большому количеству от­рицательных последствий, многие из которых не преодолены до сих пор. Главные их таких последствий — сформированные в ходе указанных преобразований неэффек­тивные институты, тормозящие экономический рост, основанный на инновациях, и способствующие превращению России в сырьевой придаток развитых стран Запада. Ситуацию не изменить, если не отказаться от укоренившихся в нашем научном сообществе заблуждений относительно роли, функций и места государства в хозяйственной жизни общества.

Мы полагаем, что именно в рамках посткейнсианства можно разработать адекватную теорию, которая реалистично описала бы, в чем, главным образом, должна заключаться деятельность государства в экономике. Данная статья является одной из первых подобных попыток. Сначала, в первых нескольких разделах, мы продемонстрируем, с какими институциональными и макроэкономическими проблемами сталкивается экономическая система рыночного капитализма и, соответственно, ка­ким образом государство может решать эти проблемы. Затем мы рассмотрим взгляды вышеупомянутых нобелевских лауреатов, сформировавших критическое отношение большинства современных «магистральных» экономистов к «активному» государству, и попытаемся опровергнуть эти взгляды, используя посткейнсианские идеи. А после этого мы — опять-таки, с посткейнсианских позиций — поговорим о роли государ­ства в системе, сложившейся в постсоветской России, системе, которую нельзя назвать «рыночным капитализмом». В заключение мы попытаемся сформулировать посткейнсианский взгляд на то, каким должно быть государство.

Понятие неопределенности

Ключевое понятие в посткейнсианской традиции — неопределенность. Именно акцент на неопределенности будущего отделяет посткейнсианство не только, скажем, от неоклассического или неоинституционального подходов, но и от различных ветвей кейнсианского «древа».

Вообще говоря, неопределенность будущего означает, что мы не можем предсказать будущие результаты нашего выбора даже при помощи вероятностных распределений, посколькуунас нет научной основы для вычисления соответствующих вероятностей. По этому поводу Дж. М. Кейнс писал следующее: «... под «неопределенным» знанием я не имею в виду просто разграничение между тем, что известно наверняка, и тем, что лишь вероятно. В этом смысле игра в рулетку или выигрыш в лотерею не является примером неопределенности; ожидаемая продолжительность жизни также является лишь в незначительно степени неопределенной. ... Я употребляю этот тер­мин в том смысле, в каком неопределенными являются перспектива войны в Европе, или цена на медь и ставка процента через двадцать лет, или устаревание нового изо­бретения, или положение владельцев частного богатства в социальной системе 1970 года. Не существует научной основы для вычисления какой-либо вероятности этих событий. Мы этого просто не знаем» [2, с. 284]. Мы не знаем ни количества возмож­ных исходов, ни вероятностей наступления каждого из них.

В этом плане неопределенность отличается от риска, при котором будущее можно описать при помощи вероятностных распределений, поскольку известны и количества ис­ходов, и вероятности наступления каждого из них. Здесь сразу следует оговориться, что в неоклассической традиции различие между риском и неопределенностью игнорируется, и эти термины обычно используются в качестве синонимов, как, например, в теории ожи­даемой полезности. Естественно, посткейнсианцы ни в коем случае не могут согласиться с таким смешением понятием, которое сразу же уничтожает уникальность их подхода. Бо­лее того, они проводят различия между неясностью (ambiguity), при которой недостаю­щая информация в принципе может быть обнаружена, и фундаментальной неопределен­ностью (fundamental uncertainty), при которой недостающая информация никак не может быть обнаружена, поскольку еще не создана [10, с. 63-64].

Смешение риска и неопределенности, по-видимому, связано со следующими аспектами. Согласно неоклассикам, экономическая среда характеризуется эргодично­стью. Этот термин означает, что в такой среде прошлое, настоящее и будущее мо­гут быть описаны одной и той же функцией вероятностных распределений [18, 19, 20]. По сути, время сводится к пространству, в том смысле, что возможны движения из одного со­стояния времени (места пространства) в другое в любых направлениях. Отсюда сле­дует, в частности, что, во-первых, прошлое не сковывает людей тяжкими оковами необратимости. Во-вторых, люди могут предсказывать будущее, либо достоверно (т. е. с определенностью), либо используя методы теории вероятности.

Ясно, что для посткейнсианцев такой подход неприемлем. Они полагают, что будущее радикально отличается от настоящего и прошлого, а движение во времени возможно только в одном направлении. Иными словами, посткейнсианцы исходят из принципа исторического времени, согласно которому прошлое необратимо, а будущее неопределенно. Именно в историческом времени движется экономическая среда, характеризующаяся неэргодичностью, т. е. онтологическими различиями между прошлым, настоящим и будущим. Таким образом, неопределенность — это характеристика неэргодичной (non-ergodic)экономической среды. Неэргодичность — неотъемлемое свойство сложной экономической системы, т. е. такой системы, в которой производство осуществляется при помощи активов длительного пользования, а также имеет место разделение труда и его специализация [13, с. 49].

Для снижения неопределенности в сложной системе люди и их группы формируют определенные институты. Если мы обратимся к институтам, образовавшим рыночный капитализм — или, как предпочитают говорить посткейнсианцы, денежную экономику [13, с. 50-51], — то важнейшим из таких институтов являются форвардные контракты. Они обеспечивают определенные гарантии, касающиеся будущих мате­риальных и денежных потоков. Как отмечал С. Руссис: «они [контракты] являются формой контроля над заработной платой и ценами, который конвертирует неопре­деленность в относительную определенность, не средством вероятностного анализа, „.но достигая во времени... гарантирования будущих цен и издержек» [34, p. 23]. Согласно Я. Кригелю, «... как природа не терпит пустоты, так и экономическая си­стема не терпит неопределенности. Она реагирует на отсутствие информации, кото­рую рынок не в состоянии обеспечить, созданием институтов, уменьшающих степень неопределенности: контрактов о заработной плате, контрактов на ссуды, соглашений о поставках, торговых соглашений» [26, p. 46]. Таким образом, контракты — способ снижения степени неопределенности будущего [7; 14], ведь они как бы упорядочива­ют хозяйственную деятельность, имеющую временную протяженность.

Для того чтобы система форвардных контрактов функционировала бесперебойно, необходим другой институт — деньги. Деньги в посткейнсианской традиции пони­маются как средство соизмерения контрактных обязательства и как средство их выполнения. Таким образом, деньги в денежной экономике представляют собой не просто «средство обращения» или «всеобщий эквивалент», а «... то, чем выплачивают­ся долговые и ценовые контракты и в чем удерживается запас общей покупательной способности» [24, p. 3]. При этом сама денежная экономика понимается как «экономи­ка, основанная на системе форвардных контрактов» [17, p. 102]. И здесь мы подходим к посткейнсианскому пониманию государства.

О постксйнсианской трактовке основных институциональных функций государства

Еще один институт, без которого немыслимо существование денежной экономи­ки, — государство как орган, выполняющий функцию защиты форвардных контрак­тов. Главная функция государства, по мнению посткейнсианцев, состоит вовсе не в устранении негативных экстерналий и не в борьбе с монополиями, а в том, что оно обеспечивает принуждение к выполнению контрактных обязательств, т. е. их «ин-форсмент» (enforcement). Неспособность или нежелание государства выполнять эту функцию — то, что было когда-то названо нами институциональной неадекватно­стью государства [3, с. 571-577], — резко увеличивает степень неопределенности будущего и ставит под угрозу само существование денежной экономики. Ведь инсти­туциональная неадекватность государства подрывает доверие к контрактам, вследствие чего большинство людей будут избегать их заключать. Соответственно, начнет разрушаться сама основа денежной экономики — система форвардных контрактов! Если государство не выполняет свою функцию «защитника контрактов» (enforcement), будучи «институционально неадекватным», то результатом будет резкое повышение степени неопределенности будущего вместе с крайне неблагоприятными макроэконо­мическими последствиями. При этом такую экономическую систему нельзя называть «денежной экономикой», поскольку она не основана на применении форвардных кон­трактов (они не будут использоваться, если нет актива, который мог бы их «погашать», и нет органа, который бы обеспечивал принуждение к их выполнению). Возможно, самый напрашивающийся пример, — экономика России 1990-х годов [8; 10; 12; 13], о чем мы будем говорить ниже.

К другим важнейшим институциональным функциям государства следует отнести защиту прав собственности; обеспечение конкурентного доступа на рынки, формирование эффективных, стабильных, не противоречащих друг другу и хорошо работающих законов, поддержание денежного обращения, а также благопри­ятное влияние на общественную идеологию (т. е. на общественные цели и пред­почтения) [3]. Эффективное выполнение этих функций также позволяет снизать общую степень неопределенности в экономике. Таким образом, основное институциональное «предназначение» государства состоит в том, чтобы упорядочивать хозяйственную и социальную жизнь в обществе, страдающем от неопределенности. Вот почему посткейнсианцы склонны рассматривать государство, прежде всего, как институт, уменьшающий неопределенность (uncertainty-reducing institu­tion). «Посредством уменьшения неопределенности государство способно увели­чить уверенность и улучшить результативность экономики» [32, p. 111]. Именно в том, насколько эффективно государство уменьшает неопределенность, как раз и проявляется успешность его деятельности. Слишком высокий уровень неопре­деленности подавляет инвестиционную и инновационную активность и обрекает хозяйство на застой или даже деградацию. То есть, как уже можно было понять из предыдущих рассуждений, институциональная неадекватность государства гу­бительна для общества. Однако даже успех государства в осуществлении защиты контрактов и выполнении прочих значимых институциональных функций не из­бавляет денежную экономику от серьезных проблем.

Основные проблемы системы рыночного капитализма

Итак, использование контрактов, денег и государства снижает степень неопреде­ленности будущего в сложной экономической системе и позволяет создать такую ее разновидность, которую посткейнсианцы называют денежной экономикой, а большин­ство остальных экономистов — рыночным капитализмом [36]. Однако неопределенность полностью не устраняется. Это обстоятельство и связанные с ним попытки хозяйству­ющих субъектов снизить степень неопределенности порождают серьезные проблемы, с которыми сталкивается денежная экономика и которые исследуются посткейнсиан-ской традицией.

Прежде всего, необходимо отметить, что степень уверенности в ожиданиях хо­зяйствующих субъектов денежной экономики, равно как и степень неопределенности, с которой они сталкиваются, может меняться в зависимости от разнообразных эконо­мических, социальных, институциональных и технологических изменений. Падение степени уверенности или рост неопределенности приводят к росту спроса на такие активы длительного пользования, которые позволяют хозяйствующим субъектам как бы «чувствовать себя в большей безопасности». Такая «безопасность» обеспечивается в том случае, если люди имеют в своем распоряжении активы, позволяющие выпол­нять взятые на себя контрактные обязательства. Вот почему, по Дж. М. Кейнсу, «обла­дание реальными деньгами снижает уровень нашего беспокойства» [2, c. 286]. Иными словами, «неопределенность приводит к предпочтению ликвидности и ненейтраль­ности денег в длительном периоде» [33, p. 61]. Короче говоря, повышение степени неопределенности будущего или рост неуверенности порождает спрос на деньги.

Но такое увеличение спроса на деньги не влечет за собой расширения про­изводства и занятости. Вообще говоря, «деньги нельзя производить по желанию» [1, c. 301]. Правда, этот тезис Дж. М. Кейнса адекватен лишь для ситуации, при кото­рой коммерческие банки не могут свободно выдавать кредиты, тем самым создавая деньги. Однако даже когда они могут это делать, увеличение предложения денег не приводит к росту занятости и не создает реальный ВВП (хотя бы по причине их нуле­вой трудоемкости) [11].

С другой стороны, рост неопределенности и неуверенности сокращает вложения в производственные активы длительного пользования вследствие их неликвидности и длительного срока окупаемости. Естественно, вследствие этого падают уровни произ­водства и занятости. Таким образом, изменения в структуре выбора активов длительного пользования, связанные с ростом предпочтения непроизводственных и ликвидных активов производственным и неликвидным активам, порождают кризис. Иными словами, денежная экономика внутренне подвержена кризисам, вынужденной безра­ботице, циклам и в целом макроэкономической нестабильности. Здесь очень важно отметить, что при инфляции роль денег как привлекательного актива при повышении неуверенности и неопределенности начинают играть суррогатные средства нако­пления, т. е. такие активы, которые хорошо выполняют функцию средства сохранения ценности, но не являются средством обращения и обладают нулевой (или крайне не­значительной) эластичностью производства [12, с. 77]. К таким активам можно от­нести зарубежные финансовые активы, антиквариат, предметы коллекционирования, старый фонд недвижимости и прочие виды имущества. Одним из индикаторов роста спроса на суррогатные средства накопления может служить бегство капитала из стра­ны (например, в 1990-е годы из России было вывезено не менее ста тридцати милли­ардов долларов США) [12, с. 78].

Другой спектр проблем возникает в связи с тем, что хозяйствующие субъекты пытаются снизить неопределенность, с которой они сталкиваются, приобретая кон­троль над важнейшими экономическими переменными, с которыми они, так сказать, «имеют дело». К этой «категории», в частности, относится контроль частных фирм над ценами, контроль, который необходим для обеспечения надежных источников фи­нансирования инвестиций [16; 21; 22]. Снижение степени неопределенности может осуществляться «через вертикальную и горизонтальную интеграцию, конгломерат­ные слияния, дифференциацию продукта и другие способы накапливания экономи­ческой власти» [34, p. 22]. Здесь представляется важным тезис С. Руссиса о том, что приобретение рыночной власти представляет собой важнейший инструмент сниже­ния неопределенности, наряду с использованием системы форвардных контрактов [34, p. 24-25]. Таким образом, денежная экономика в той или иной степени обречена на несовершенство рыночных структур, на доминирование в тех или иных отраслях крупных компаний, добившихся более значительных успехов по сравнению со своими конкурентами в плане снижения степени неопределенности. Не удивителен, поэтому, акцент посткейнсианцев на неравновесности рыночных процессов [16, p. 118]. Еще один аспект — контроль коммерческих банков над денежной массой (т. е. независи­мость от регулирующих мероприятий Центрального Банка), достигаемый через стра­тегии управления пассивами, кредитные линии и прочие продукты финансовых инно­ваций [11; 27]. Эндогенность денег, которая оказывается результатом таких действий крупных коммерческих банков, рассматривается посткейнсианцами как важнейшая характеристика современной стадии денежной экономики, которую можно назвать «кредитно-денежной» [11; 17; 28]. Кроме того, в условиях эндогенности денежной массы и борьбы разных групп хозяйствующих субъектов за свою долю в ВВП, рассма­триваемая экономическая система обречена еще и на инфляцию, обусловленную кон­фликтами [11; 29, ch. 11].

Ну и, естественно, нет никаких оснований ожидать, что в долгосрочной перспек­тиве денежная экономика будет генерировать быстрый и устойчивый рост. В част­ности, для того, чтобы такая успешная динамика имела место, экономические агенты должны быть перманентно готовы вкладывать средства в производственные активы длительного пользования, обеспечивающие увеличение реального ВВП. Как мы уже утверждали выше, в кризисные ситуации люди склонны к отказу от вложений в про­изводственные активы длительного пользования из-за общей неуверенности. Иными словами, хозяйствующие субъекты при высокой степени неопределенности избегают активов, которые могут приносить доход лишь в очень далеком будущем. Это может служить очень серьезным препятствием для роста. Поэтому для обеспечения устойчивых темпов экономического роста необходимо такое же устойчивое увеличение совокупного спроса [11; 30; 31]. Нестабильность изменений совокупного спроса, ко­торая связана, в первую очередь, с изменчивостью инвестиций вследствие изменений в степени неуверенности и неопределенности, порождает нестабильность роста в денежной экономике.

О постксйнсианской трактовке основных макроэкономических функций государства и его влияния на оценку будущего времени

Все эти соображения указывают на то, что активное и широкомасштабное ма­кроэкономическое вмешательство государства в экономику жизненно необходимо не только для ее успешного функционирования, но и для элементарного выживания, «поддержания на плаву». Такое макроэкономическое вмешательство, обоснованное Дж. М. Кейнсом и представителями различных ветвей кейнсианства, в том числе и посткейнсианства, предполагает широкий спектр институтов и мероприятий. Прежде всего, государство должно обеспечивать сглаживание расходов частного сектора на производственные активы длительного пользования. Такие колебания, как должно было стать ясно из предыдущего раздела, являются внутренне присущим рыночному капитализму свойством, обусловленным колебаниями степени неопределенности, с которой сталкиваются хозяйствующие субъекты. Сглаживание частных инвестиций государство может осуществить, используя, в первую очередь, разнообразные меры дискреционной фискальной политики. К таким мерам можно, прежде всего, отнести манипулирование различными видами расходов — на общественные работы, на соци­альные нужды, на государственные капиталовложения, и т. д. Общий уровень частных и государственных расходов на инвестиции должен быть стабильным! Именно это имел в виду Дж. М. Кейнс, когда писал: «Я рассчитываю на то, что государство. будет брать на себя всю большую ответственность за прямую организацию инвестиций» [1, с. 229]. Стабильность совокупных — частных и государственных — инвестиций по­зволяет экономике избегать крайностей рецессий и бумов, а также делает возможным устойчивый рост в долговременной перспективе (хотя последние несколько фраз легко можно найти во многих вводных учебниках по экономике, заложенные в них идеи не являются очевидными для многих профессиональных экономистов, а о причинах этого мы поговорим в следующем разделе). Важно, что формирование ожида­ний такой стабильности позволяет еще больше снизить общий уровень неопределен­ности в обществе.

Этому снижению способствуют и другие проявления «государственного активизма» в области макроэкономической политики, многие из которых почти невозможно отделить от выполнения государством своих институциональных функций. Среди таких проявлений можно назвать встроенные стабилизаторы, развитую систему со­циального обеспечения (причем, как известно, некоторые элементы такой системы одновременно являются подобными стабилизаторами), политику доходов, промыш­ленную политику, а также различные институты и мероприятия по поддержке фи­нансовой системы, начиная от страхования депозитов и заканчивая антициклической денежной политикой. Эмпирические данные показывают, что институционализация дискреционной макроэкономической политики вкупе с прочими описанными мерами улучшает макроэкономические результаты функционирования хозяйства. Например, в экономике США с 1900 по 1946 годы среднее снижение реального ВНП, наблюдав­шееся в течение всех кварталов, характеризовавшихся отрицательным темпом роста, оказалось равным 6,7%. При этом за данный период произошло 12 циклических спа­дов со средней продолжительностью 18,1 месяца, причем такие спады происходили в среднем каждые 3,9 лет. С 1947 по 2007 годы в этой же стране среднее снижение реального ВНП за кварталы с отрицательным темпом роста составило всего лишь 1, 5%. При этом за данный период произошло 10 циклических спадов со средней про­должительностью 10,4 месяца, причем такие спады происходили в среднем каждые 6,1 лет [35, p. 11].

На наш взгляд, описываемые достижения в значительной мере связаны с тем, что успешное выполнение государством как институциональных, так и макроэкономи­ческих функций (которые в очень высокой степени взаимосвязаны), благоприятным образом влияет на оценку будущего времени, оценку, осуществляемую «рядовыми» экономическими агентами. Данный аспект обычно игнорируется не только в «маги­стральной», но даже и в посткейнсианской литературе (за редкими исключениями, см., в частности, [9; 12]), и поэтому заслуживает особого рассмотрения.

В «магистральной» экономической литературе обычно предполагается, что аген­ты дисконтируют будущее время по некоей ставке дисконтирования. Эта ставка явля­ется положительной, поскольку настоящее ценнее будущего, и постоянной, поскольку характер предпочтений каждого агента — величина в целом довольно стабильная. Мы предпочитаем называть дисконтирование будущего по постоянной ставке дисконта нормальной оценкой будущего времени.

Однако возможна ситуация, при которой хозяйствующие субъекты дисконтиру­ют будущее по возрастающей ставке дисконтирования. Тогда с каждым следующим будущим периодом (или менее часто) ставка дисконтирования увеличивается. Этот феномен называется шот-термизмом (short-termism), или краткосрочной времен­ной ориентацией. Такой тип оценки будущего времени может быть главным образом следствием неуверенности агента в своих ожиданиях относительно будущего [23].

Крайним типом шот-термизма как искаженной оценки будущего времени является инвестиционная близорукость (investor myopia). Она представляет собой исключе­ние из рассмотрения значений переменных, начиная с некоторого будущего перио-
да времени. Иными словами, инвестиционная близорукость означает суженный, или
уменьшенный, горизонт планирования агента [9; 12]. Мы полагаем, что шот-термизм и его крайнее проявление — инвестиционная близорукость — внутренне присущи сложной экономической системе с завышенной неопределенностью будущего. Таким образом, они являются следствием того, что государство неэффективно выполняет свои институциональные и макроэкономические функции. В свою очередь, указанные типы искаженной оценки будущего времени крайне отрицательно влияют, выражаясь термином Дж. М. Кейнса, на «побуждение к инвестированию», т. е. способствуют рез­кому сокращению и/или устойчиво низкому уровню вложений в производственные активы длительного пользования и росту спросу на деньги или, при инфляции, на сур­рогатные средства накопления.

Иными словами, успех государства в выполнении им своих институциональных и макроэкономических функций в значительной степени определяется тем, удается ли блокировать распространение среди экономических агентов искаженных оценок будущего времени в виде шот-термизма и (особенно) инвестиционной близорукости [37]. Осознание этого аспекта деятельности государства крайне важно для правильного по­нимания той роли, которой от него следует ждать в экономике. К сожалению, этому пониманию мешает ряд стереотипов, разрушению которых посвящен следующий раз­дел статьи.

Основные аспекты неоклассической и неоавстрийской критики активного вмешательства государства: краткое описание и посткейнсианские возражения

В 1970-е и 1980-е годы идея активного государственного вмешательства в экономику — прежде всего, в виде дискреционной, промышленной и социальной политик как укоренившихся институтов — подверглась массированной критике из лагерей неоклассиков и неоавстрийцев. Ведущую роль здесь сыграли, как уже было упомяну­то, три лауреата Нобелевской премии по экономике — Ф.А. фон Хайек, Дж. Бьюкенен и Р.Э. Лукас. В результате указанная установка на «активное государство» оказалась в значительной степени дискредитированной, причем она остается в таком «статусе» до сих пор. На наш взгляд, необходимо уничтожить вредные стереотипы, сформирован­ные деятельностью этих уважаемых ученых. Ниже мы напомним основные аспекты критики каждого их этих мыслителей.

С точки зрения Ф.А. фон Хайека, вмешательство государства в экономику основа­но на непонимании спонтанного характера многих важных социальных и экономиче­ских явлений. В частности, речь идет как о спонтанности порядка, устанавливаемого в рыночном хозяйстве, так и о спонтанности эволюции институтов этого хозяйства. Это хозяйство достигает некоей упорядоченности без «направляющей руки» какого-либо «могущественного органа власти», самостоятельно. Кроме того, идеологи государ­ственного вмешательства игнорируют гипотезу рассеянного знания. Каждый агент в отдельности обладает ограниченной информацией, но значительная часть этой ин­формации известна только ему и не известна другим агентам. Рыночная система через конкуренцию и свободное ценообразование аккумулирует и обрабатывает эти зна­ния. Результатом является такая структура цен, которая идеально отражает существу­ющие в обществе технологические возможности и потребительские предпочтения. В результате устанавливается «хорошая» структура размещения ресурсов, а практи­чески любое государственное вмешательство искажает относительные цены, а значит, структуру размещения ресурсов, дезориентируя агентов.

С точки зрения Дж. Бьюкенена, вмешательство государства в экономику основано на стремлении лиц, стоящих у власти, наилучшим образом удовлетворить свои част­ные интересы. Для этого, в частности, они стремятся постоянно расширять масштабы присутствия государства в экономике. Ну и главный аспект состоит в том, что сами решения, принимаемые государственными должностными лицами, отнюдь не служат «общему благу», а зачастую являются следствием борьбы различных лоббирующих группировок за свои блага, активы, и т. д. Иными словами, целевые функции лиц, стоя­щих у власти, принципиально не отличаются от целевых функций частных агентов.

С точки зрения Р.Э. Лукаса, вмешательство государства в экономику, как правило, предвидится частными агентами, чьи ожидания формируются рационально. Поэтому эти агенты принимают, в конечном счете, не те решения, на которые рассчитывает правительство. Иными словами, государственное вмешательство изменяет существу­ющие взаимосвязи между экономическими переменными. На это и указывает знаме­нитая «критика Лукаса». Один из известных примеров применения этой «критики» при макроэкономическом моделировании — теорема Барро—Рикардо. Как известно, согласно этой теореме, попытки государства стимулировать частное потребление, снижая налоги и финансируя государственные расходы через эмиссию государствен­ных облигаций, оказываются обреченными на поражение. Это связано с тем, что ра­циональные агенты предвидят, что в будущем государство захочет «поправить бюд­жетные дела», увеличив налоги, и пытаются заранее к этому подготовиться, расширяя объемы своих сбережений. В результате снижение налогов стимулирует не потребле­ние, а сбережения.

Все эти и подобные им представления глубоко укоренились в магистральной (mainstream) экономической мысли и побуждают значительное количество эконо­мистов воспринимать большинство разновидностей активного государственного вмешательства в экономику как вредные. Во многом с этими же соображениями были связаны и рекомендации представителей Вашингтонского консенсуса относительно стратегий трансформации плановых хозяйств в рыночные системы, которые активно давались в конце 1980-х — 1990-е гг. лицам, ответственным за проведение системных преобразований на территории бывшего социалистического блока. Идея скорейше­го и крупномасштабного ухода государства из экономики была одним из ключевых аспектов «шокотерапевтических» рекомендаций, которые вряд ли были бы сформули­рованы со всей своей жесткостью, если бы не «антиэтатисткий» тренд магистральной экономической теории. Мы имеем в виду тренд, начавшийся в последней трети про­шлого века и связанный, в первую очередь, с вышерассмотренными взглядами трех нобелевских лауреатов.

Мы полагаем, что применение посткейнсианской концепции неопределен­ности позволяет в значительной степени подорвать концептуальные основы всех этих теорий.

Относительно первого направления критической «атаки на государство» нужно сказать следующее. Прежде всего, существование фундаментальной неопределенно­сти зачастую приводит к тому, что система рыночного капитализма на долгие годы погружается в кризисные состояния, из которых она не способна самостоятельно вы­браться. Необходимо также сказать о том, что рыночная система не в состоянии акку­мулировать релевантную информацию, просто потому, в условиях фундаментальной неопределенности ее значительная часть еще не создана [38]. Связанные друг с другом система цен и решения людей часто являются следствием следования привычкам, эмо­циям и паттернам группового поведения, а не рационального учета технологических возможностей и потребительских предпочтений.

Кроме того, хайекианский подход очень сильно недооценивает роль рыночной власти. Как отмечалось выше, для снижения неопределенности отдельные агенты пы­таются поставить под контроль значимые для них переменные и, в частности, цены. Этого контроля добиваются те, кто победил в конкурентной борьбе. Результатом все­го этого является тот факт, что цены отражают в первую очередь именно рыночную власть агентов, в наибольшей степени преуспевших в процессе соперничества, а не технологические возможности и потребительские предпочтения. В таком случае го­сударственное вмешательство в экономику, в том числе и в процессы ценообразова­ния, зачастую не только не искажает структуру относительных цен, а «выправляет» ее, снижая в этих ценах долю рыночной власти представителей крупного бизнеса.

Таким образом, система рыночного капитализма — это система, в которой решения принимаются в условиях фундаментальной неопределенности агентами, руководствующимися привычками, эмоциями и стандартами группового поведения. При
этом они различаются между собой степенью рыночной власти, которой они обладают. «Невидимая рука» и «спонтанный порядок» работают неэффективно. Многочисленные индикаторы этого — Великая депрессия и прочие многочисленные кризисы. В таких условиях, и для того чтобы уберечь экономику от попадания в ситуации длительных «понижательных тенденций», и для того чтобы сформировать успешные институты, необходимо государственное вмешательство. Весь опыт экономического развития в XX веке, включающий большое количество случаев успешного реформирования институтов [5, с. 26-28] и проведения эффективной государственной политики, указывает на несоответствие рекомендаций Ф.А. фон Хайека экономической реально­сти современных сложных экономических систем.

Не соответствуют реальности и заманчивые идеи Дж. Бьюкенена. Далеко не всегда государственные должностные лица стремятся к расширению масштабов вмешательства государства. Одна из основных напрашивающихся иллюстраций — феномены рейганомики и тэтчеризма [32, p. 108]. Лица, пришедшие к власти в Великобритании, США и некоторых других развитых странах на рубеже 1970 — 1980-х годов, своими действиями — от подчинения денежной политики монетаристским правилам до сни­жения налогов и приватизации — резко сократили степень вмешательства государ­ства в экономику. Другой пример — политика, проводившаяся в начале 1990-х годов во многих «постсоциалистических» странах — Польше, России и др. Представляется, что предложенная Дж. Бьюкененом трактовка поведения государственных должност­ных лиц является весьма поверхностной. Интересы таких лиц могут не сводиться к максимизации денежного дохода. Подобные интересы могут включать, в частности, социальное одобрение [32, p. 108] или соответствие неким респектабельным обще­ственным идеям и установкам. Кроме того, существование неопределенности зача­стую затрудняет для чиновника или политика определение того, какие мероприятия могут эффективно реализовывать его личные интересы [32, p. 108]. В такой ситуа­ции, опять-таки, следование неким «общепринятым» социальным идеям и стандартам, или популярным концепциям какого-либо влиятельного в недавнем прошлом эконо­миста может оказаться лучшим решением для такого чиновника или политика. Здесь уместно привести знаменитое высказывание Дж. М. Кейнса: «. идеи экономистов и политических мыслителей — и когда они правы, и когда ошибаются, — имеют гораз­до большее значение, чем принято думать. В действительности только они и правят миром. Безумцы, стоящие у власти, которые слышат голоса с неба, извлекают свои сумасбродные идеи из творений какого-нибудь академического писаки, сочинявшего несколько лет назад. Я уверен, что сила корыстных интересов значительно преувели­чивается по сравнению с постепенным усилением влияния идей...» [1, с. 458]. Кстати, в этой связи, как нам представляется, деятельность отечественных «шокотерапевтов» также следует трактовать именно как следование идеям «экономистов и политических мыслителей», а не как «работу на западные спецслужбы», из чего исходят многие наши коммунисты и патриоты, ведь «. именно идеи. становятся опасными и для добра, и для зла» [1, с. 458].

Также весьма сомнительны, с посткейнсианской точки зрения, теоретические по­строения Лукаса и его последователей. Теорема Барро—Рикардо и прочие подобные построения новых классиков не работают, прежде всего, по той причине, что в услови­ях фундаментальной неопределенности экономические агенты не способны предсказывать будущее на значительный промежуток времени. Им приходится опираться на привычки, эмоции и групповое поведение при принятии решений. В результате люди
даже не задумываются о том, что будет делать государство через несколько лет. Поэтому снижение налоговых ставок скорее воспринимается домохозяйствами так, как описывают кейнсианские модели, в том числе и самые упрощенные. Экономические агенты просто увеличивают свои расходы на потребление. В результате растет совокупный спрос, и экономика получает «шансы на оживление». Можно также добавить, что сама гипотеза рациональных ожиданий, составляющая базис для всего учения новых
классиков, а не только концепций Р.Э. Лукаса и Р. Барро, предполагает, что экономические агенты знают все параметры функций спроса и предложения на релевантных для них рынках. Очевидно, что такая предпосылка представляет собой чрезмерно жесткое требование к счетным и познавательным способностям экономических агентов. Даже в ситуациях определенности (certainty) или риска у хозяйствующих субъектов может не хватить навыков, сил или желания вычислить параметры функций спроса и пред­ложения на интересующих их рынках. Наличие же в очередной раз упоминаемой неопределенности делает такие расчеты просто невозможными. С этими соображениями, кстати, связано «общепринятое» среди посткейнсианцев отрицательное отношение к гипотезе рациональных ожиданий. Они полагают, что в условиях неопределенности ожидания носят конвенциональный характер: каждый человек воспринимает поведе­ние других людей как источник дополнительных знаний [5; 15].

Роль государства в экономической системе «семейнокланового капитализма»

Как мы уже неоднократно доказывали [9; 12; 13], в постсоветской России на рубе­же XX и XXI веков сложился особый тип экономической системы, который был назван нами семейно-клановым капитализмом. Его основные институциональные характери­стики — очень неэффективная государственная защита прав собственности и кон­трактов, высокие «официально-административные» и «неофициально-криминальные» ограничения доступа (барьеры входа) к различным видам экономической деятельно­сти, а также низкая степень исполняемости законов и высокая степень их нестабиль­ности [3, с. 573-574]. Таким образом, для такой системы типичны большая роль раз­личных олигархических и/или чиновничьих кланов в обеспечении принуждения к выполнению контрактов, а также низкая степень конкуренции, большая доля теневого сектора, фрагментация экономически-правового пространства и другие характери­стики неэффективной институциональной среды. А к главным макроэкономическим результатам такой системы нужно отнести низкую склонность к долгосрочным инве­стициям и инновациям, технологический застой и отсутствие экономического роста, основанного на нововведениях [9; 12; 13].

Мы полагаем, что трансформация системы планового социализма в систему семейно-кланового капитализма непосредственно связана с институциональной неадекватностью государства. По крайней мере, именно так обстояло дело в России: отказ государства от выполнения многих важных институциональных функций и в целом феномен «правового беспредела» привели к тому, что «инфорсментом» стали заниматься различные «неофициальные структуры», а нередко просто криминальные группировки.

Какую роль должно играть государство в такой системе? На наш взгляд, «программа-максимум», требуемая от государства, — целенаправленные и система­тические шаги по трансформации семейно-кланового капитализма в рыночный ка­питализм. Государство должно создать такую институциональную среду, в которой барьеры входа на различные рынки будут одинаковыми для всех экономических агентов, а контракты будут надежно защищаться соответствующими ветвями правительства, прежде всего, эффективной судебной системой. Если при этом еще удастся выйти из институциональных ловушек уклонения от уплаты налогов и коррупции [4; 5, гл. 3], то подобная экономическая система имеет неплохие шансы преобразоваться в рыночный капитализм. Мы полагаем, что интенсивность движения к «институционально адекватному» государству положительно зависит от интенсивности формирования гражданского общества в подобных экономических системах. Постепенное усиление контроля рядовых членов общества над деятельностью государственных должностных лиц и выработка стимулов к «дальновидности» у тех, кто приходит во властные структуры, могут в долгосрочной перспективе способствовать «отмиранию» институтов семейно-кланового капитализма и их преобразованию в институты рыночного капитализма. Однако жесткое противодействие таким тенденциям могут оказать такие направления институциональной эволюции в условиях семейно-кланового капитализма, как ужесточение политических ограничений, расширение прав различных элит, а также укоренение обычаев и традиций, благоприятствующих взяточничеству и вымогательству [13, с. 59]. Опыт конца первого десятилетия XXI века в России и неко­торых других постсоциалистических странах показывает, что подобные неблагопри­ятные изменения могут стать реальностью. В этом случае наша страна рискует быть обреченной на экономический застой с неэффективным государством.

Вместо заключения: к обобщению основных аспектов посткейнсианской теории государства

Мы полагаем, что основные принципы посткейнсианской теории государства можно сформулировать следующим образом.

Во-первых, в условиях фундаментальной неопределенности государство игра­ет роль органа, несущего основную ответственность за снижение степени этой нео­пределенности. Подобное снижение может осуществляться за счет выполнения как институциональных функций типа защиты прав собственности и контрактов, так и макроэкономических функций типа проведения дискреционной фискальной полити­ки, введения встроенных стабилизаторов и проведения политики доходов. При этом нередко очень трудно отнести конкретные функции к той или иной разновидности (т. е. чисто институциональной или чисто макроэкономической).

Во-вторых, эффективность деятельности государства по уменьшению неопреде­ленности проявляется, прежде всего, в том, какова структура вложений экономиче­ских агентов в активы длительного пользования. Чем больше средств вкладывается в производственные активы, которые вносят важный вклад в ВВП и создание рабочих мест, тем более успешно государство. Чем больше средств вкладывается в непроиз­водственные активы (деньги и суррогатные средства накопления типа иностранной валюты, старого фонда недвижимости, антиквариата и т. д.), тем менее успешно госу­дарство.

В-третьих, важнейшим «промежуточным звеном» между деятельностью государства по снижению неопределенности и поведением экономических агентов в сфере выбора активов длительного пользования является оценка ими будущего времени.
Если ставка дисконтирования является постоянной и низкой, то, скорее всего, масштаб вложений в активы длительного пользования таков, что экономика имеет шан­сы функционировать на траектории быстрого и устойчивого роста. Если же ставка дисконтирования является высокой и возрастающей, или вообще имеет место инве­стиционная близорукость, то есть веские основания ожидать, что ликвидные и не­производственные активы вытеснят производственные активы как объект выбора со стороны экономических агентов. А это означает, что экономика может погрузиться в длительный спад и застой. Вот почему «. преодоление дестабилизирующих тенденций, возникающих из-за фундаментальной неопределенности в сфере принятия экономических решений, является, вероятно, главной проблемой, стоящей перед ли­цами, ответственными за проведение макроэкономической политики» [33, p. 62].

Примечания:

[1] Кейнс, Дж.М. Общая теория занятости, процента и денег / Дж.М. Кейнс. — М.: Прогресс, 1978.

[2] Кейнс, Дж.М. Общая теория занятости / Дж.М. Кейнс // Истоки. Вып. 3. — М., 1998. — С. 280–292. Впервые идея о разграничении между неопределенностью и риском была выдвинута Фрэнком Найтом еще в 1921 году в его знаменитой книге «Риск, неопределенность и прибыль» [25]. Из этих рассуждений можно прийти к выводу о невозможности оптимизации в условиях неопределенности. См. [10].

[3] Малкина, М.Ю., Розмаинский, И.В. Основы институционального подхода к анализу роли государства / М.Ю. Малкина, И.В. Розмаинский // Экономические субъекты постсоветской России (институциональный анализ)/ под ред. Р.М. Нуреева. — М.: МОНФ. 2001. — С. 554–577.

[4] Полтерович, В.М. Институциональные ловушки и экономические реформы / В.М. Полтерович // Экономика и математические методы. — Том 35 (Выпуск 2). — 1999. — С. 3–19.

[5] Полтерович, В. М. Элементы теории реформ / В.М. Полтерович. — М.: Экономика, 2007.

[6] Розмаинский, И.В. «Конвенциональная теория ожиданий»: вызов теории рациональных ожиданий / И.В. Розмаинский // Вестник СПбГУ. — Сер. 5 (Экон.). — Вып. 2 (12). — 1996. — С. 114–118.

[7] Розмаинский, И.В. Концепция делового цикла в посткейнсианстве: автореф. дис. … канд. экон. наук / И.В. Розмаинский. — СПб., 1998.

[8] Розмаинский, И.В. Соотношение между денежной и бартерной экономикой: институционалисты и посткейнсианцы против неоклассиков / И.В. Розмаинский // Экономические субъекты постсоветской России (институциональный анализ)/ под ред. Р. М. Нуреева. — М.: МОНФ. 2001. — С. 427–446.

[9] Розмаинский, И.В. Основные характеристики семейно-кланового капитализма в России на рубеже тысячелетий: институционально-посткейнсианский подход/ И.В. Розмаинский // Экономический вестник Ростовского государственного университета. — Том 2 (№ 1). — 2004. — С. 59–71.

[10] Розмаинский, И.В. «Посткейнсианская модель человека» и хозяйственное поведение россиян в 1990-е годы / И.В. Розмаинский // Экономический вестник Ростовского государственного университета. — Т. 3 (№ 1). — 2005. — С. 62–73.

[11] Розмаинский, И.В. Посткейнсианская макроэкономика: основные аспекты/ И.В. Розмаинский // Вопросы экономики. — № 5. — 2006. — С. 19–31.

[12] Розмаинский, И.В. «Инвестиционная близорукость» в посткейнсианской теории и в российской экономике / И.В. Розмаинский // Вопросы экономики. — № 9. — 2006. — С. 71–82.

[13] Розмаинский, И.В. Неопределенность и институциональная эволюция в сложных экономических системах: посткейнсианский подход/ И.В. Розмаинский // Вопросы экономики. — № 6. — 2009. — С. 48–59.

[14] Скоробогатов, А.С. Экономические институты и деловой цикл: посткейнсианский подход: автореф. дис. … канд. экон. наук / А.С. Скоробогатов. — СПб., 2002.

[15] Скоробогатов, А.С. Институты как фактор порядка и как источник хаоса: институционально-посткейнсианский анализ / А.С. Скоробогатов // Вопросы экономики. — № 8. — 2006. — С. 102–118.

[16] Arestis P. Post-Keynesian Economics: Towards Coherence // Cambridge Journal of Economics. Vol. 20 (1). 1996. P. 111–135.

[17] Carvalho F.J.C. Mr. Keynes and Post Keynesians. Principles of Macroeconomics for A Monetary Production Economy. Aldershot: Edward Elgar. 1992.

[18] Davidson P. A Post-Keynesian View of Theories and Causes for High Real Interest Rates // Post-Keynesian Monetary Economics: New Approaches to Financial Modelling / Ed. by P. Arestis. Aldershot: Edward Elgar. 1988. P. 152–182.

[19] Davidson P. Post Keynesian Macroeconomic Theory. London: Edward Elgar. 1994.

[20] Davidson P. Reality and Economic Theory // Journal of Post Keynesian Economics. Vol. 18 (№ 4). 1996. P. 479–508.

[21] Eichner A.S. A Theory of the Determination of the Mark-Up Under Oligopoly // Economic Journal. Vol. 83. 1973. P. 1184–1200.

[22] Eichner A. S. and Kregel J. A. An Essay on Post-Keynesian Theory: A New Paradigm in Economics // Journal of Economic Literature. Vol. XIII (4). 1975. P. 1293–1314.

[23] Juniper J.A Genealogy of Short-termism in Capital Markets (http://business.unisa.edu.au/cobar/workingpapers/cobar/2000-03.pdf).

[24] Keynes J.M. A Treatise on Money. Vol. I. The Pure Theory of Money. London: Macmillan. 1930.

[25] Knight F H. Risk, Uncertainty and Profit. Chicago: Chicago University Press. 1985.

[26] Kregel J.A. Markets and Institutions as Features of a Capitalistic Production Process // Journal of Post Keynesian Economics. 1980. Vol. 3 (№ 1). P. 32–48

[27] Minsky H.P. Central Banking and Money Market Changes // Quarterly Journal of Economics. Vol. 71. May. 1957. P. 171–187.

[28] Minsky H.P. Stabilizing an Unstable Economy. New Haven: Yale University Press. 1986.

[29] Palley T.I. Post Keynesian Economics: Debt, Distribution and the Macroeconomy. London: Macmillan. 1996.

[30] Palley T.I. Aggregate Demand in a Reconstruction of Growth Theory: The Macro Foundations of Economic Growth // Review of Political Economy. 1996. Vol. 8. P. 23–35.

[31] Palley T.I. Growth Theory in a Keynesian Mode: Some Keynesian Foundations for New Endogenous Growth Theory // Journal of Post Keynesian Economics. 1996. Vol. 19 (№ 1). P. 113–135.

[32] Pressman S. The Role of the State and the State Budget / A New Guide to Post Keynesian Economics. Ed. by R. P. F. Holt and S. Pressman. London and New York: Routledge. 2001. P. 102–113.

[33] Rosser J. B. Uncertainty and Expectations / A New Guide to Post Keynesian Economics. Ed. by R. P. F. Holt and S. Pressman. London and New York: Routledge. 2001. P. 52–64.

[34] Rousseas S. Post Keynesian Monetary Economics. London: Macmillan (3rd Edition). 1998.

[35] Tymoigne E. Minsky and Economic Policy: “Keynesianism All Over Again?” / The Levy Economics Institute. № 547. October 2008. Из-за ограниченности размера статьи мы здесь уклоняемся от обсуждения такого побочного следствия «государственного активизма», как парадокс Мински. Его суть в том, что антициклическая политика, избавляющая от банкротств терпящие крах из-за неплатежеспособности компании, создает стимулы к общему повышению рискованности инвестиционных проектов в будущем. Поэтому даже самая хорошая государственная политика не может полностью устранить неопределенность [11, с. 24; 14; 15, с. 116–118].

[36] Хозяйствующие субъекты могут формировать и альтернативные институты для снижения неопределенности в сложных экономических системах. В результате образовываются иные варианты сложной экономической системы, такие как плановый социализм, семейно-клановый капитализм и т. д. [13]. О роли государства в последнем из упомянутых типов систем пойдет речь в предпоследнем разделе статьи.

[37] Вот почему, в частности, является важным характер влияния государства на общественную идеологию. Если представители государства вносят значительный вклад в формирование, скажем, идеологии «красивой жизни», т. е. быстрого обогащения любой ценой и демонстративного потребления полученных таким образом богатств [3, с. 574–577], то это очень плохо влияет на оценку будущего времени и макроэкономическую результативность.

[38] Таким образом, тот тип неопределенности, о котором писали неоавстрийцы по главе с Ф.А. фон Хайеком, представляет собой неясность, но отнюдь не фундаментальную неопределенность.

Экономический вестник Ростовского государственного университета, том 8, №1, 2010

Читайте также на нашем сайте:

«Промышленная политика: выращивание «национальных чемпионов» Владимир Кондратьев

«Сводится ли роль государства в экономике к самой экономике?» Владимир Колпаков

«Государство и корпорации в стратегии глобальной конкурентоспособности» Владимир Кондратьев


Опубликовано на портале 12/04/2010



Мнения авторов статей могут не совпадать с мнением редакции

[ Главная ] [ Карта портала ] [ Поиск ] [ Наши авторы ] [ Новости Центра ] [ Журнал ] [ Обратная связь ]
Все права защищены © "Перспективы", "Фонд исторической перспективы", авторы материалов, 2011, если не обозначено иное.
При частичной или полной перепечатке материалов ссылка на портал "Перспективы" обязательна.
Зарегистрировано в Роскомнадзоре.
Свидетельство о регистрации средства массовой информации: Эл № №ФС77-61061 от 5 марта 2015 г.

Яндекс.Метрика