Генерал М.В. Алексеев и Временное правительство (март-май 1917 г.)

Выдающийся российский военачальник генерал М.В. Алексеев, сыгравший видную роль в событиях февральского переворота и отречении Николая II, остается одной из самых противоречивых фигур в истории Русской революции 1917 г. Отвергнутый представителями основных противоборствующих политических лагерей из-за своей неоднозначной роли в потрясениях февраля–марта 1917 г., он так и не вошел в пантеон революционной эпохи ни для монархистов, ни для сторонников Временного правительства. Защитники монархии считали Алексеева виновным в отправке роковой телеграммы № 1878 от 2 марта 1917 г., подтолкнувшей царя к отказу от престола. Для российских либералов и революционеров он был слишком консервативен, а для А.В. Керенского – откровенно опасен.

Приняв должность Верховного главнокомандующего (Главковерха) в марте 1917 г., бывший ближайший соратник Николая II стал первым «народным» руководителем Ставки, воплощая популярную в либеральных кругах идею демократизма и кадрового обновления военной среды. В условиях расширения революционной анархии весной–летом 1917 г. М.В. Алексеев пытался сохранить дисциплину в разваливающейся армии, что привело к конфликту с «революционной демократией» в Петрограде и его быстрой отставке с поста Главковерха. Не менее противоречивым оказалось и его участие в «деле Л.Г. Корнилова»: в конце августа Алексеев вновь согласился возглавить штаб Верховного главнокомандующего, чтобы в качестве «медиатора» смягчить последствия неудавшегося мятежа. Он сам отдал приказ об аресте Корнилова и других генералов и заключении их в Быхове. Корниловцы позднее воспринимали это как акт предательства, хотя Алексеев утверждал, что именно так он смог спасти главные кадры будущего Белого движения от неминуемого революционного самосуда.

В современной историографии личность генерала М.В. Алексеева рассматривается как трагический пример «военного технократа», оказавшегося в эпицентре политической катастрофы. Историки ведут дискуссию, перекликающуюся с тезисами многих очевидцев и современников революции, нашедшими отражение в историографии русского зарубежья, но делают это на новом документальном уровне. Акцент смещается на переосмысление роли М.В. Алексеева и высшего генералитета как активных политических субъектов, а не безвольных «статистов» и объектов манипуляции политиков в Петрограде. В начале марта 1917 г. Ставка осознанно пошла на поддержку отречения Николая II, а ее начальник штаба считал этот шаг единственным способом защитить фронт от анархии. Критики обвиняют М.В. Алексеева и его соратников в «профессиональной близорукости»: спасая армию от революционного бунта, они разрушили легитимность власти, что позднее привело к окончательному развалу фронта [Цветков. Генерал Алексеев].

«Обманутые генералы» или «участники заговора»?

В некоторых современных публикациях можно увидеть четко выраженную тенденцию последовательной деконструкции оценок, высказанных многими очевидцами революции и историками-эмигрантами, акцентировавшими проблему «заговора» и «предательства» среди российских элит, в том числе высших военных [Дегтярев. С. 121]. При этом полной «реабилитации» генерала Алексеева, несмотря на его общепризнанные заслуги в организации государственной обороны в годы Первой мировой войны и зарождении Белого движения, до сих пор не произошло. В академических работах М.В. Алексеев часто характеризуется как выдающийся штабист, преданный родине военный технократ, но посредственный стратег «большого стиля». Его критикуют за излишнюю погруженность в детали, из-за которой он часто упускал общую картину, и за неспособность к жестким политическим решениям в критические февральские и мартовские дни 1917 г. [Порошин. Первая мировая… С. 275, 278].

Спустя более ста лет после тех трагических событий, несмотря на введение в научный оборот новых документальных источников, подходы отдельных авторов к оценке масштабных исторических личностей революционной эпохи по-прежнему следуют за текущей конъюнктурой. Современные историки часто ограничиваются формально-юридическими аспектами революции, сталкиваясь с проблемой разрыва государственной традиции России в 1917 г. и вопросами преемственности власти.

В крушении исторической российской государственности обвиняется лично Николай II, «нарушивший» закон о престолонаследии и подписавший манифест об отречении в пользу брата, великого князя Михаила Александровича. Подобная форма отречения действующего монарха как «помазанника Божия», утверждает современный историк, в принципе не предусматривалась основными государственными законами Российской империи. «Николай, преступив такое всеобщее понимание и восприятие царской власти, действовал в духе кооператоров горбачевской поры: разрешено все, что не запрещено законом» [Дегтярев. С. 122]. В рамках данной концепции роль генералитета ограничивается профессиональными узко-военными компетенциями и акцентируются его верноподданнические настроения. Начальник штаба Верховного главнокомандующего М.В. Алексеев предстает в качестве «убежденного сторонника монархии и преданного императору воина» [Там же. С. 125], что противоречит множеству свидетельств очевидцев и последующим высказываниям самого генерала.

Альтернативная точка зрения, получившая распространение в год столетия революции, прямо строится на том, что «решение о судьбе императора России принял Алексеев» [Никонов. С. 605]. «Факт остается фактом: высший армейский чин империи ничего не сделал, не отдал ни одного приказа, чтобы спасти императора и государственный строй, которым присягал» [Там же. С. 480]. Оппозиционный характер политических взглядов М.В. Алексеева, по мнению сторонников этой версии, не подлежит сомнению. «Старшие военачальники – и в первую очередь ближайший сотрудник Государя – генерал Алексеев – были на стороне оппозиции, и Родзянко мог на них вполне положиться: под их генерал-адъютантскими мундирами скрывались думские ливреи», – утверждал выдающийся русский военный историк-эмигрант А.А. Керсновский, которого часто цитируют современные авторы [Керсновский. С. 258; Мультатули. С. 56].

Противопоставление старого мифа об «обманутых генералах» популярному ныне мифу о «незаконности отречения» не добавляет объективности освещению драматичных революционных событий и не способствует всестороннему изучению имеющегося материала. Документы «Аргентинского архива», переданного России потомками М.В. Алексеева в 1990-е – начале 2000-х годов (ныне хранятся в Российской государственной библиотеке), позволяют более детально оценить его роль в революционных событиях 1917 г. [Опись архива Алексеева…]. Документальные источники и новейшие исследования свидетельствуют, что взаимоотношения М.В. Алексеева с Временным правительством весной–летом 1917 г. выступали своеобразной «ролевой моделью», раскрывающей трагичную судьбу российского генералитета и армии в целом.

В марте 1917 г. генерал М.В. Алексеев и главнокомандующие фронтами выступили как самостоятельная сила, руководствуясь собственной логикой «военно-государственного патриотизма»: армия была для большинства из них важнее личности монарха (но не монархии). Для Алексеева сохранение армии и фронта было высшей ценностью, его же личные политические предпочтения не выходили за рамки конституционной (представительной) формы правления [Алексеева-Борель. С. 536; Друцкой-Соколинский. С. 49]. Если персона монарха становилась препятствием для спокойствия в тылу (и, следовательно, для снабжения фронта), то, в логике Алексеева, монархом следовало пожертвовать ради блага России. Высшие военные начальники также считали, что если армия втянется в подавление петроградских беспорядков, то она утратит боеспособность и этим немедленно воспользуется противник на фронте [Друцкой-Соколинский. С. 49–50]. Отречение Николая II виделось им как «хирургическая операция» по спасению всего государственного организма. Находясь в центре коммуникации между Петроградом, командующими фронтами и Псковом, Алексеев фактически взял на себя роль политического арбитра. Он вместе с высшими воинскими начальниками не «предал» государя в буквальном смысле, но пытался сохранить государство в условиях, когда гражданская власть полностью самоустранилась.

Большинство генералов (Н.В. Рузский, А.А. Брусилов, А.Е. Эверт и др.) поддержали отречение, исходя из всеобщего страха перед анархией. Стремление М.В. Алексеева добиться консолидированной позиции командующих фронтами свидетельствовало об отсутствии заранее разработанного «плана» или тайного заговора – действия высшего генералитета были спонтанны и реактивны, следовали за ситуацией в условиях недостаточной осведомленности, а порой и дезинформации, получаемой из Петрограда.

«Обман» со стороны петроградских революционеров заключался прежде всего в предоставлении Ставке неверной информации и преувеличении собственных возможностей по контролю революционной стихии. Председатель Думы М.В. Родзянко обещал высшему генералитету сохранить «порядок» при конституционной монархии, а в итоге политику новой власти подчинило себе левое крыло революционного движения, представленное Петроградским Советом рабочих и солдатских депутатов. Отречение великого князя Михаила Александровича, вызвавшее недоумение и разочарование М.В. Алексеева, стало точкой невозврата, радикальным изменением государственного порядка, после которого распад тыла, а за ним и фронта казались начальнику штаба неминуемыми. В роковой недооценке глубины революционного хаоса были, конечно, виноваты и сами генералы.

Как верно заметил работавший в эмиграции историк Сергей Мельгунов, «если в руководящих кругах военного Командования так легко усвоилась идея “отречения”, то это объясняется тем, что с этой идеей еще до революции освоилась общественная мысль в насыщенной атмосфере разговоров о неизбежности дворцового переворота» [Мельгунов. С. 244–245]. Это точное наблюдение дает основания заключить, что если февральский переворот и не был стратегически подготовлен в высшей военной среде, то идейная готовность представителей генералитета принять революционные потрясения ради «спасения армии» и победы в мировой войне несомненно существовала.

Основным мотивом генерала М.В. Алексеева была не смена монарха ради личных амбиций и доступа к власти, а предотвращение развала фронта и хаоса в тылу. Его главной задачей, как начальника штаба Верховного главнокомандующего, было продолжение войны до победного конца. Генерал предвидел, что расширение беспорядков в Петрограде неизбежно парализовало бы снабжение армии. Подавление революции военной силой грозило полной деморализацией регулярных войсковых частей, которые пришлось бы задействовать в Петрограде, и последующей утратой боеспособности армии. По воспоминаниям современников, Алексеев считал, что любая затяжная гражданская война в тылу приведет к немедленному поражению на фронте и подчинению России ее противникам, прежде всего Германии. Силовые методы в столице могли принести успех лишь в начальный период революции (25–26 февраля), но в тот момент у Ставки отсутствовали политическая воля и ресурсы для такой интервенции [Бубнов. С.222].

Определив в качестве высшей ценности победу в войне, М.В. Алексеев, несомненно, стремился к самостоятельной роли в качестве авторитетного военного стратега, ответственного за подготовку и реализацию военных усилий страны в общенациональном масштабе. Главным залогом успеха генерал считал «свободу проведения боевых операций», что еще до февраля 1917 г. привело к появлению его известной идеи о необходимости «министра государственной обороны» – наделенного широкими полномочиями «военного диктатора» [Цветков. Генерал Алексеев]. Этот институт был необходимым для централизации военного управления и устранения бюрократической разобщенности между Военным министерством и Ставкой. Развитие общественно-политической ситуации в тылу, по мнению М.В. Алексеева, необходимо было подчинить интересам фронта и государственной обороны. Для этого следовало направить политические процессы в Петрограде в сторону обеспечения максимальной поддержки армии со стороны тыла, надежного снабжения ее продовольствием и «огневыми припасами».

После февраля 1917-го, на фоне углубления революционной катастрофы и начавшейся дезинтеграции военного организма, у Алексеева родилась идея национальной военной диктатуры – ставшая затем краеугольным камнем идеологии Белого движения. Как показывают документы и новейшие исследования, разработка этой идеи была начата М.В. Алексеевым уже весной–летом 1917 г. [Алексеева-Борель. С. 582-585; Цветков. Генерал Алексеев]. 

Отставка великого князя Николая Николаевича

Генерал М.В. Алексеев получил предложение Временного правительства занять пост Верховного главнокомандующего 6 марта 1917 г. В истории его назначения, как и в предшествующей переписке с председателем Думы М.В. Родзянко об отречении Николая II, проявилась двусмысленность положения генерала – ему вновь было предложено выступить в роли «политического медиатора», на этот раз для устранения от командования великого князя Николая Николаевича. Вопреки распространенному убеждению о «полной и окончательной» победе революции уже 2–3 марта 1917 г., положение Временного правительства в первые дни после переворота было далеко не прочным. Назначение великого князя новым Главковерхом указом Николая II 2 марта 1917 г. и его триумфальное возвращение с Кавказа в Могилев создавало нежелательную правовую коллизию и грозило разрушить планы революционной власти по полному устранению Романовых от управления страной.

«Вел. кн. желает, сохраняя наместничество на Кавказе, быть одновременно главнокомандующим, – сообщал премьер Г.Е. Львов М.В. Алексееву вечером 6 марта. – Больше недели употребляю все усилия, чтобы склонить течение в его пользу <…> Вопрос о наместничестве совершенно отпадает, вопрос главнокомандования становится столь же рискованным, как и бывшее положение Мих. Ал. Остановились на общем желании, чтобы в. кн. Н.Н. в виду грозного положения учел создавшееся отношение к дому Романовых и сам отказался от верховного главнокомандования. Общее желание, чтобы верховное главнокомандование приняли на себя вы и тем отрезали возможность новых волнений» [Мельгунов. С. 247].

Министр-председатель Г.Е. Львов и новый военный министр А.И. Гучков убеждали генерала, что сами они поддерживали кандидатуру великого князя, однако события в столице развивались «с такой быстротой, что теперь это назначение укрепило бы опасное подозрение в контрреволюционных попытках» [Цветков. Генерал Алексеев]. На посту Главковерха требовалась иная, компромиссная фигура, устраивающая левое крыло революционного движения. Обстоятельства, при которых М.В. Алексееву был предложен пост Верховного главнокомандующего, не оставляли сомнений, что Временное правительство в Петрограде в полной мере осознавало непрочность своего положения. Испытывая давление слева, правительство оказалось лишено свободы выбора: окончательная победа революции была невозможна без установления надежного контроля над Ставкой. Содержание и тон телеграммы князя Г.Е. Львова имели для Алексеева единственное объяснение: в Петрограде предпочитали действовать через начальника штаба, не придавая огласке деликатный вопрос, так как всерьез опасались эксцессов в армии, если бы великий князь отказался уйти «добровольно». Апеллируя к патриотическому чувству Алексеева, Львов убеждал его принять пост Верховного главнокомандующего и стать послушным орудием в руках Временного правительства, каковым по определению не мог быть великий князь.

Первые дни революции в Петрограде были отмечены возрастающей тревогой, будто Ставка сможет стать «контрреволюционным центром»; эти настроения накладывались на особенности личности Г.Е. Львова, «человека гамлетовской нерешительности, прямо противоположной тому, что требовалось от революционного премьера» [Лехович. С. 74]. Все последующие шаги революционного Петрограда по ограничению власти военных начальников, начиная с печально известного «Приказа № 1», определялись отсутствием доверия к традиционным имперским институтам – прежде всего армии и ее руководящему центру.

Когда речь шла о личности Верховного главнокомандующего, пребывание на этом посту генерала-технократа казалось революционерам более приемлемым, чем фигура популярного в войсках и среди «патриотической» общественности великого князя. Опасения Петрограда были не беспочвенны, надежды многих сторонников «старого порядка» концентрировались вокруг фигуры Николая Николаевича. Великая княгиня Мария Павловна, находившаяся в марте 1917 г. в Кисловодске, в частном письме, направленном, минуя официальную цензуру, ее сыну Борису в Ставку, отмечала: «Мы естественно должны надеяться, что Н.Н. возьмет все в свои руки, так как после Миши все испорчено: наша вся надежда за возможное будущее остается с ним» [Мельгунов. С. 248]. В ближайшем окружении Николая Николаевича разочарование политическими итогами революции выражал помощник по гражданской части на Кавказе князь В.Н. Орлов. Более осторожен был брат великого князя Петр Николаевич (также находившийся в Тифлисе) и помощник наместника по военной части генерал Н.Н. Янушкевич [Дубенский. С. 81]. Сохранились свидетельства о поддержке кандидатуры Николая Николаевича представителями союзников, которые опирались на популярность Главковерха в обществе и армии с целью обеспечения наиболее безболезненного «транзита» власти [Мельгунов. С. 247].

По словам очевидцев, «восторженная встреча», которая ожидала Верховного главнокомандующего на всем пути из Тифлиса в Могилев, создавала впечатление, будто Николай Николаевич был готов возглавить новое военно-политическое движение, оппозиционное по отношению к наиболее радикальным революционным элементам. В Харькове командир гвардейского кавалерийского корпуса генерал Гусейн Хан Нахичеванский убеждал великого князя изменить свой маршрут и ехать прямо на фронт, минуя Ставку, что позволяло Главковерху «дистанцироваться» от революционного Петрограда и сохранить самостоятельность в принятии решений [Дубенский. С. 81].

Внешне Николай Николаевич был лоялен по отношению к Временному правительству, формально примирившись с неизбежностью перспективы созыва Учредительного собрания, которое в письме к Г.Е. Львову (до получения манифеста 3-го марта) он называл «величайшей ошибкой, грозящей гибелью России» [Мельгунов. С. 248]. Великий князь (как и остальные командующие фронтами) ожидал получения совсем другого акта – об отречении Николая II в пользу своего сына Алексея при регентстве брата царя Михаила Александровича. М.В. Алексеев был прекрасно осведомлен о политических настроениях великого князя (и, следует полагать, разделял его разочарование отречением Михаила Александровича). Однако генерал пытался убедить петроградских политиков в том, что Николай Николаевич не представляет опасности для революционной власти и что к Временному правительству он проявит достойную его должности корректность и лояльность. До полного успокоения войск, по мнению Алексеева, не следовало вносить «коренной ломки в вопросах высшего управления армией» [Цветков. Генерал Алексеев]. «Характер Вел. Князя таков – убеждал Алексеев премьера Львова и военного министра Гучкова, – что, если он раз сказал: признаю, становлюсь на сторону нового порядка, то в этом отношении он ни на шаг не отступит в сторону и исполнит принятое на себя. Безусловно думаю, что для Вр. Прав. он явится желанным начальником и авторитетным в армии, которая уже знает о его назначении, получает приказы и обращения. В общем он пользуется большим расположением и доверием в средних и низших слоях армии, в него верили... для нового правительства он будет помощником, а не помехой... Если настроение среди членов Правительства таково, что перемена почему либо признается необходимой, то в этом случае лучше выждать приезда Вел. Князя сюда, и здесь переговорить вам лично с ним... Если полного единения, согласия и искреннего подчинения не будет, то мы получим комбинацию, при которой трудно будет рассчитывать на здоровую работу нашего хрупкого войскового организма» [Мельгунов.С. 248–249].

Аргументация М.В. Алексеева, приведенная в переписке с Петроградом, опровергает мнения некоторых мемуаристов о его нежелании видеть Николая Николаевича во главе армии и планах самому получить этот пост [Великий Князь Александр Михайлович. С. 282]. Начальник штаба убежденно настаивал на сохранении в силе назначения Николая Николаевича в целях сохранения фронта от «излишних потрясений». Эти соображения и надежды генерала, однако, не оправдались. Великий князь был сторонником дисциплины и переоценил влияние Алексеева на Временное правительство, полагая, что авторитет генерала поможет сохранить Ставку в качестве независимого центра военного управления. Вопреки мнению своей свиты, считавшей поездку в Могилев ловушкой, Николай Николаевич все же продолжил свой путь в Ставку, не осознавая, что она уже стала политическим инструментом революции.

Вскоре после прибытия в Могилев, 11 марта 1917 г., не желая вступать в открытый конфликт с Временным правительством, Николай Николаевич заявил о своей отставке [Мельгунов. С. 250]. На Кавказе вся полнота военной власти перешла к генералу Н.Н. Юденичу [Цветков. Генерал М.В. Алексеев... С.22]. Сторонники «восстановления порядка» тогда восприняли это как окончательный удар, ликвидирующий «окно возможностей» для сохранения Ставки в качестве самостоятельного центра власти. Как записала в своем дневнике приближенная императрицы, обер-гофмейстерина Елизавета Нарышкина, разделившая с Александрой Федоровной арест в Царском Селе, «Николай Николаевич отставлен; предполагают, что Алексеев будет главнокомандующим. Плохой признак – победа анархистов» [Нарышкина. С. 412].

Верховный главнокомандующий

С 11 марта М.В. Алексеев приступил к исполнению обязанностей Главковерха, а временно исполняющим обязанности его начальника штаба стал генерал В.Н. Клембовский. Однако формально вступить в должность Алексеев смог лишь 2 апреля 1917 г., став, согласно революционной терминологии, «первым народным Верховным главнокомандующим». Столь долгий период утверждения генерала на его новом посту свидетельствовал о колебаниях в Петрограде, где было много противников назначения М.В. Алексеева. Хотя в телеграфной переписке 6 марта премьер Г.Е. Львов убеждал генерала, что он «пользуется доверием правительства и популярностью в армии и народе», реальная расстановка сил в столице не способствовала назначению на этот ключевой пост бывшего ближайшего соратника Николая II. Против кандидатуры Михаила Васильевича активно выступал Временный Комитет Государственной Думы (ВКГД). Его председатель М.В. Родзянко считал управленческие методы генерала «диктаторскими». По мнению бывшего председателя Думы (официально прекратившей деятельность с 25 февраля 1917 г.), Алексеев едва ли мог «широко охватить то политическое настроение, которое теперь захватило Россию и армию» [Генерал Алексеев… С. 284]. В письме премьеру Г.Е. Львову, отправленном 18 марта, Родзянко привел характеристику генерала, граничащую с обвинением: «Алексеев всегда считал, что армия должна командовать над тылом, что армия должна командовать над волею народа и что армия должна как бы возглавлять собою и правительство, и все его мероприятия» [Там же]. Предпочтение председателя ВКГД было на стороне командующего Юго-Западным фронтом: «единственный генерал, совмещающий в себе как блестящие стратегические дарования, так и широкое понимание политических задач России и способный быстро оценивать создавшееся положение, это именно генерал Брусилов». [Там же. С. 285; Сенин. С. 120–121].

Более того, на следующий день, 19 марта, ВКГД выступил с протестом против состоявшегося уже принципиального решения Временного правительства об утверждении М.В. Алексеева в должности Верховного главнокомандующего. В журнале заседания ВКГД от 19 марта была четко обозначена интенция новой революционной власти подчинить своей воле военное командование: «общее руководство ведением войны, за исключением стратегии, управления и командования всеми сухопутными и морскими силами, должны быть сосредоточены в руках Временного Правительства» [Генерал Алексеев… С. 286].

Было очевидно, что реальные полномочия, сравнимые со свободой действий прежней Ставки, М.В. Алексееву никогда не будут предоставлены. Фактически сложившаяся в Петрограде комбинация политических сил при первом составе Временного правительства никак не способствовала желаемому М.В. Алексеевым сохранению «свободы проведения боевых операций». Поэтому едва ли можно согласиться с мнением великого князя Александра Михайловича, «что новые владыки в воздаяние его заслуг перед революцией» сделали Алексеева Верховным главнокомандующим. [Великий князь Александр Михайлович. С. 282; Цветков. Генерал Алексеев]. Сам Михаил Васильевич не искал этого назначения и согласился на него лишь с целью уладить вопрос с отставкой великого князя и избежать конфронтации Ставки и Петрограда.

Дальнейшее сотрудничество генерала М.В. Алексеева с новой властью не сложилось. Михаил Васильевич открыто осуждал политику Временного правительства, которая, как он считал, вела к разложению армии. Он запретил распространение в войсках известного Приказа № 1, поставившего армию под контроль выборных солдатских советов и комитетов. Генерал выступал против политизации военной среды и подрыва дисциплины, как противоречащих всему накопленному опыту военной науки.

Под влиянием разрушительных потрясений первых недель революции Ставка перестала быть независимым «центром принятия решений» и быстро утратила статус высшего органа, регулирующего разнообразные аспекты государственной обороны [Лехович. С. 69]. Несмотря на противодействие М.В. Алексеева, формально подчиненная Верховному главнокомандующему Ставка оказалась под контролем «коллегиальной власти» Временного правительства, получившего неограниченные полномочия согласно манифесту великого князя Михаила Александровича. Пойдя на еще один компромисс с Петроградом, выразившийся в отстранении Николая Николаевича от командования, Алексеев невольно способствовал делегитимизации высшего органа военного управления – сценарию, которому он всеми силами стремился помешать.

С момента вступления в должность напряженными оказались отношения М.В. Алексеева с новым военным министром А.И. Гучковым. Сам Михаил Васильевич хотел бы видеть другую кандидатуру на этом посту – хорошо известного ему полковника Генерального штаба Б.А. Энгельгардта, назначенного в дни революции комендантом Петрограда [Половцов С. 24]. Подчинение Временному правительству ставило Алексеева в сильную зависимость от решений военного министра. Гучков не считался с рапортами и телеграммами Алексеева, а лишь требовал поддержки своих начинаний. Генерал А.И. Деникин в «Очерках русской смуты» отмечал, что «значение Ставки пало» при новом военном министре. Если до февральских событий 1917 г. «ни одно лицо и учреждение в государстве не имело права давать указаний или требовать отчета от Верховного Главнокомандующего, каким фактически являлся не царь, а Алексеев», то с началом революции «Ставка, вопреки историческим примерам и велению военной науки, стала органом, фактически подчиненным военному министру» [Деникин. С. 51]. Эти новые отношения в системе военного управления не были установлены в результате какого-либо официального правительственного акта, но возникли из-за смешения полномочий верховной и исполнительной власти в руках Временного правительства, а также «из сочетания характеров – более сильного Гучкова и уступчивого Алексеева» [Там же. С. 52]. Если во взаимоотношениях Алексеева и Николая II, при разности их подходов, не было серьезных разногласий, то с первых дней «министерства Гучкова» установилась позиция диктата и предписаний. Ставка из высшего органа военного управления оказалась в положении просителя по всем вопросам военной организации. Таким образом, Алексеев попал в сложную ситуацию, когда его взгляды принимались во внимание лишь при совпадении с политическими целями Временного правительства [Цветков. Генерал Алексеев]. Ставка, по словам А.И. Деникина, «вообще не пользовалась расположением. В кругах революционной демократии ее считали гнездом контрреволюции, хотя она решительно ничем не оправдывала это название» [Деникин. С. 46].

6 марта генерал М.В. Алексеев сообщал в телеграмме военному министру А.И. Гучкову: если крайние идеи получат дальнейшее распространение в армии, то в корне будет нарушен единственно правильный принцип – отстранения армии от политики. Генерал справедливо полагал, что «армия, вовлеченная в политику, будет всегда принимать участие в государственных переворотах» [Цветков. Генерал Алексеев]. Оставаясь убежденным сторонником легальных форм политической борьбы, Алексеев был антиподом нового военного министра, для которого заговор стал привычным и органичным политическим средством. «Дальнейшее стремление, – пророчески утверждал генерал, – в той или иной форме расширить ныне принятые требования крайних левых элементов неминуемо поведет к тому, что армия будет вовлечена в политику, начнется междоусобная война, а Россия попадет под ярмо Германии» [Там же].

Главковерх повторял мысль о взаимосвязи расширения революционной анархии в армии с пораженческими настроениями в тылу и антивоенными декларациями левых партий. Главными бенефициарами этой подрывной деятельности, по его словам, были противники России, прежде всего Германия. С первой половины марта, отмечал Алексеев, «когда объявленные свободы и права избрали главным объектом армию, когда за развращение ее принялись и наемные на немецкие деньги агенты, и доморощенные агитаторы, для которых сильная, сохраняющая порядок и дисциплину армия представляла опасность, я отдал распоряжение таких почтенных деятелей задерживать и предавать военно-полевому суду» [Дневники, записи, письма… С. 124-125].

Особенно опасной новацией «революционной демократии», которая фактически лишала высших военных начальников реальных инструментов по поддержанию дисциплины, стало разрушение военной юстиции. Алексеев критиковал левые элементы в правительстве за их незнание «психологии массы», когда эти деятели «оставили армию без правосудия, виновных без наказания, начальников без власти, без влияния, без возможности держать войсковой организм в повиновении» [Дневники, записи, письма… С. 125].

С другой стороны, растущее раздражение революционных властей консервативными убеждениями и управленческими методами генерала не способствовало укреплению доверия к Ставке. В Петрограде лишенные оптимизма доклады Алексеева вызывали недовольство в Военном министерстве, в том числе в созданной Гучковым комиссии по реформированию армии под председательством генерала А.А. Поливанова. По словам члена комиссии П.А. Пальчинского, телеграммы Главковерха о «постепенном развале фронта, с намеком на вред наших приказов» свидетельствовали, что «Алексеев не годится в Главнокомандующие» [Половцов. С. 29].

Генерал М.В. Алексеев последовательно, но безуспешно возражал и против кадровой политики военного министра А.И. Гучкова. По результатам поездки на фронт 19 марта 1917 г. Гучков направил Алексееву письмо, в котором потребовал уволить из армии значительное число военачальников, «совершенно не подготовленных к высшему командованию», и подчеркнул, что решающим в их продвижении по службе были родственные связи, протекции и «всякие личные и корыстные побуждения» [Телеграммы военного министра… Л. 397; Сенин. С. 120]. 22 марта Гучков направил аналогичные письма всем командующим фронтами и армиями, а также командирам корпусов, с предложением подготовить список высших чинов с их характеристиками и предоставить его в военное министерство. Кроме того, министр прибег к тактике «анонимных аттестаций», поощряя сбор отзывов от младших офицеров и комитетов; в организации всей инициированной Петроградом кампании по «чистке армии» существовал очевидный политический подтекст. «В этом вопросе Гучков руководствовался списком, составленным группой доверенных лиц из своего окружения. Лица эти, в свою очередь, не всегда брали в расчет наличие военных способностей у тех или иных генералов, преобладали личные и политические мотивы» [Лехович. С. 70].

По указанию Гучкова начальник Главного штаба телеграфировал в штабы фронтов, что «увольнение чинов, вынужденных оставить службу, должно совершаться с быстротой, причем в случае ходатайства об увольнении по болезни установленных медицинских свидетельств не требовать» [Кирзин. С. 35]. Всего в марте–апреле 1917 г. было уволено и смещено со своих постов до 60% высших офицеров. Среди них оказались 8 главнокомандующих армиями фронтов и командующих армиями, 35 командиров корпусов (из 68) и 75 начальников дивизий (из 240) [Сенин. С. 120].

«Рука великого “реформатора” армии Гучкова – с горечью отмечал Алексеев в письме к генералу Скугаревскому, – вымела из наших рядов в наиболее острую и критическую минуту около 120 генералов на основании более чем сомнительных аттестаций анонимных “талантливых полковников и подполковников”. “Реформатор” мечтал освежить командный состав и вызвать “небывалый подъем духа в армии”. Последнего не случилось, к несчастью, а вреда сделано не мало. Сам “реформатор”, положив прочное начало многому непоправимому на десятки лет для армии, поспешил умыть руки в дальнейших ее судьбах» [Дневники, записи, письма…С. 128].

Но наиболее серьезный конфликт с военным министром, едва не стоивший Михаилу Васильевичу должности, возник вокруг назначения генерала Л.Г. Корнилова, которого А.И. Гучков хотел видеть командующим Северным фронтом. Политические мотивы этого назначения были очевидны. Гучков вспоминал, что уже в то время родились первые контуры плана корниловского выступления, а авторитет Л.Г. Корнилова – «революционного» командующего войсками Петроградского военного округа – министр стремился использовать для организации очередного заговора. «Мне пришло в голову, что, если его назначить командующим Северо-Западным фронтом на место ген. Рузского, которого я думал удалить, потому что он проявлял невероятную бездеятельность, апатию и, кроме того, находился в какой-то вечно брюзжащей саботирующей оппозиции Алексееву, то я думал, что если одновременно с назначением Корнилова в Псков еще произвести некоторую реформу в смысле подчинения Петербургского округа командованию [фронта], тогда все события, которые происходили в Петербурге, были бы под высокой рукой псковского командования» [Александр Иванович Гучков... С. 11-12]. При помощи популярного генерала Гучков планировал «прибрать к рукам петербургский гарнизон», осуществив комбинацию, которую в августе 1917 г. безуспешно пытались реализовать Л.Г. Корнилов и его сторонники [Последние новости. С. 2].

Дипломатичные попытки Алексеева воспрепятствовать назначению, указав на существование в армии принципа «старшинства» и наличие других, более опытных генералов, способных претендовать на этот пост, не возымели успеха. Предвидя, что военный министр решит настаивать на назначении Л.Г. Корнилова, М.В. Алексеев просил принять его прошение об отставке. Только после этого А.И. Гучков, дни которого во главе министерства уже были сочтены, отказался от своей затеи [Там же. С. 13].

В дальнейшем отношения Алексеева и Корнилова часто были конфликтными в связи с разностью их подходов и методов; события весны 1917 г. стали одним из первых столкновений служебных интересов этих двух будущих лидеров Белого движения. Л.Г. Корнилов в итоге был назначен командующим 8-й армией Юго-Западного фронта, а Северный фронт возглавил генерал А.М. Драгомиров. Эпизод с назначением Корнилова, как и история с отречением Николая II и отставкой великого князя Николая Николаевича, со всей очевидностью показал, что Михаил Васильевич был сторонником легальных методов в политике, строгого соблюдения законов и военных уставов. Популярная в определенных общественных кругах, наэлектризованных революционными событиями, идея военного заговора и нового «дворцового переворота» была ему чужда. [1]

Апрельский кризис Временного правительства не отразился на служебном положении М.В. Алексеева, который, согласно записи беседы Н.А. Базили с А.И. Гучковым, «любил карьеру», но еще больше ценил собственную независимость [Александр Иванович Гучков... С. 11]. Накануне отставки военный министр был убежден в необходимости сохранить за Михаилом Васильевичем пост Главковерха, так как «среди некоторых элементов высшего командования развился некоторый демагогический карьеризм». Гучков не был уверен, что новый министр А.Ф. Керенский сможет (и захочет) этому противостоять [Там же. С. 12–13].

Преодолевая сопротивление революционной стихии, захватившей структуры Военного министерства, Верховный главнокомандующий М.В. Алексеев стремился сделать все возможное для того, чтобы сохранить боеспособность фронта. Кадровые перемены, которые инициировал сам Главковерх или на которые давал согласие, касались прежде всего личного состава Ставки – так Алексеев мог опереться на преданных помощников и единомышленников.

Основные должности в его штабе занимали не «стратеги», а фронтовики – генералы, располагавшие реальным боевым опытом. Должность начальника штаба по инициативе А.И. Гучкова занял начальник 4-й стрелковой дивизии генерал-лейтенант А.И. Деникин, первым генерал-квартирмейстером стал бывший начальник штаба Кавказской туземной конной дивизии, начальник штаба 2-го кавалерийского корпуса генерал-майор Я.Д. Юзефович. М.В. Алексеев также учредил должность второго генерал-квартирмейстера, ее занял соратник А.И. Деникина по службе в 4-й стрелковой «Железной» дивизии генерал-майор С.Л. Марков. Все эти генералы из ближайшего окружения М.В. Алексеева позднее стали заметными фигурами в Белом движении [Цветков. Генерал Алексеев].

Детищем М.В. Алексеева стал созданный в мае 1917 г. Союз офицеров армии и флота, задуманный как опора для сохранения боеспособности фронта, правопорядка в тылу и противодействия влиянию левых партий. В условиях, когда армия разлагалась под влиянием советов и солдатских комитетов, генерал М.В. Алексеев поддержал создание этой профессиональной организации и выступил на ее учредительном съезде 7 мая в Могилеве. Первым почетным членом Союза офицеров был избран сам Верховный главнокомандующий. Алексеев стремился опереться на армию как на профессиональный военный институт, дать патриотично настроенным общественным силам свою «организацию», противопоставив ее дезорганизующей силе революционной стихии. Несомненна также роль учреждения новой структуры как «акта самообороны» – вынужденной самоорганизации консервативных общественных элементов, объединенных общей целью противодействия радикальным социальным экспериментам в армии и пацифистским идеям. Надежды наиболее активных сторонников «сохранения порядка» на фронте и в тылу теперь сосредоточивались вокруг профессиональных военно-политических союзов, в том числе офицерских, во множестве возникших в России весной и летом 1917 г. [Ганин. С. 48-50; Кирилин. С. 12-13].

Таким образом, стратегия генерала М.В. Алексеева «уберечь армию от политики», принятая им после февраля 1917 г., не имела успеха. Демократизация армейской среды трансформировала ее во влиятельного политического актора, а военное командование во главе с Главковерхом оказалось вовлечено в этот стихийный процесс [Гребенкин. С. 82]. В структурах Союза офицеров армии и флота уже угадывались первые контуры «Алексеевской организации» – возникшей осенью 1917 г. и ставшей кадровым и институциональным основанием будущего Белого движения.

5 мая 1917 г. военным и морским министром стал А.Ф. Керенский, что знаменовало два важных нововведения политического характера, которые напрямую отразились на взаимоотношениях Петрограда со Ставкой. 9 мая Керенским был подписан и 11 мая опубликован текст «Декларации прав солдата», воспринятый как очередной шаг на пути «демократизации армии» и обостривший противостояние между властью и генералитетом. Во второй половине апреля Исполком Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов провел назначения первых военных комиссаров в штабы армий и военных округов. А.Ф. Керенский, возглавив военное министерство, отстаивал свою идею создания политического института военных комиссаров, подчиненного Временному правительству, необходимого для контроля «ненадежных» военачальников. «В русской армии, – писал начальник штаба М.В. Алексеева генерал А.И. Деникин, – вместо одной появились три разнородные, взаимно исключающие друг друга власти: командир, комитет, комиссар. Три власти призрачные. А над ними тяготела, на них духовно давила своей безумной, мрачной тяжестью – власть толпы» [Лехович. С. 70].

Воспитанный на идее единоначалия, Алексеев отказался даже обсуждать проект «Декларации прав солдата», считая ее «смертным приговором армии». Керенский продвигал проект, который фактически уравнивал солдата в правах с гражданским лицом, лишая офицеров дисциплинарной власти. Главковерх обоснованно полагал, что Керенский нуждался в «демократизированной» армии, чтобы подчеркнуть достижения нового строя, в то время как Алексееву требовались дисциплинированные войска для победы в войне. Политическая лояльность военной среды – включая высшее командование – была для военного министра важнее боеспособности. В таких условиях продолжение совместной работы Главковерха с А.Ф. Керенским оказалось невозможным.

В официальном письме А.Ф. Керенскому Алексеев дал свою характеристику трагедии распада армии, возложив основную ответственность на Временное правительство: «Развал армии идет быстро, ибо все начальники лишены всяких средств, всякой власти, чтобы бороться с грозным явлением, захватывающим интересы не только армии в узком значении слова, но и всей России, всего ее населения […] Все это – неизбежный результат законоположений последнего времени, разрушивших основы дисциплины в армии, и вмешательства во все отрасли службы и деятельности войск безответственных комитетов, советов и т.п. […] Имея в подчинении начальников – от главнокомандующих до унтер-офицеров, я в действительности не имею помощников и сотрудников, ибо и все они тоже безвластны» [Письмо генерала Алексеева… Л. 1]. В заключение генерал приходил к выводу о «бесцельности» своего пребывания на посту Главковерха и просил Керенского освободить его от занимаемой должности и уволить в отставку «по болезни» [Там же. Л. 1-2].

22 мая 1917 г. военный министр освободил Алексеева от занимаемой должности, назначив на этот пост более лояльного Временному правительству генерала А.А. Брусилова. Накануне июньского наступления, возлагавший на него большие надежды, А.Ф. Керенский решил расстаться со «старорежимным» генералом, сделав выбор в пользу более гибкого и демократичного командующего Юго-Западного фронта.

Верховное главнокомандование генерала М.В. Алексеева оказалось в 1917 г. самым продолжительным – он возглавлял Ставку почти три месяца. Итоги его деятельности на посту Главковерха можно охарактеризовать как трагедию политики правового легализма в условиях нарастающего революционного слома российской государственности. «Политический нейтралитет», которого последовательно придерживался Алексеев в период быстро сменявших друг друга кризисов власти – отречения Николая II, отставки великого князя Николая Николаевича, апрельского кризиса Временного правительства – способствовал утрате Ставкой субъектности и идеологической инициативы. Пока в Могилеве соглашались на предложенные Петроградом проекты, политический вакуум заполнялся радикальными лозунгами советов и комитетов, что сделало развал дисциплины необратимым. Крах прежней политики был в полной мере осознан генералом в мае 1917 г., когда создание Союза офицеров армии и флота знаменовало транзит от административных методов стабилизации фронта и тыла к организованному сопротивлению профессиональной военной среды. Это был момент перехода от «армии вне политики» к формированию структур, основанных на корпоративной офицерской солидарности, ставших фундаментом будущего Белого движения.

Примечания

1.    Еще в 1916 г. деятели либеральной оппозиции во главе с А.И. Гучковым составили план переворота, направленного на устранение от власти Николая II и установление конституционного (представительного) правления. Заговор, запланированный в форме дворцового переворота для спасения монархии, не был осуществлен, но косвенно способствовал подготовке Февральской революции.

Литература

Александр Иванович Гучков рассказывает. Воспоминания Председателя Государственной думы и военного министра Временного правительства. М., 1993.

Александров К.М. Возвышенный образ русского военного и русского человека. Памяти генерала от инфантерии Михаила Васильевича Алексеева // Русское слово. 2010. № 12. С. 18-21. – URL: web.archive.org/web/20150518072241/http://ruslo.cz/articles/620/ (дата обращения: 25.04.2026)

Алексеева-Борель В.М. Сорок лет в рядах Русской Императорской армии: генерал М. В. Алексеев. СПб.: Бельведер, 2000.

Бубнов А.Д. В царской Ставке. Воспоминания адмирала Бубнова. Нью-Йорк, 1955.

Великий Князь Александр Михайлович. Книга воспоминаний // Иллюстрированная Россия. 1933.

Ганин А.В. Семь «почему» российской гражданской войны. М., 2018.

Генерал Алексеев и Временный Комитет Государственной Думы // Красный архив. 1922. № 2. С. 284-286.

Гребенкин И.Н. Армия военного времени в политическом процессе России 1917 года // Вестник Новосибирского государственного университета. Серия: История, филология. 2018. Том 17. № 8. С. 78-86.

Дегтярев А.Я. Генерал М.В. Алексеев и отречение императора Николая II // Власть. 2018. Том 26. № 1. С. 121-133.

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Том I. Крушение власти и армии. (Февраль-сентябрь 1917). Вып. 1. Париж, 1921.

Дневники, записи, письма генерала Алексеева и воспоминания об отце В.М. Алексеевой-Борель // Минувшее. 1995. № 18. С. 123-306.

Друцкой-Соколинский В.А. На службе Отечеству: Записки русского губернатора, 1914-1918. М., 2010.

Дубенский Д.Н. Как произошел переворот в России // Отречение Николая II. Воспоминания очевидцев. М. 1990. С. 36-84.

Катков Г.М. Февральская революция. Париж, 1984.

Керсновский А.А. История русской армии. В 4 томах. Том 4. 1915-1917. М., 1994.

Кирзин И.Г. Распад русской армии. Воронеж, 1931.

Кирилин Ф. Основатель и верховный руководитель Добровольческой Армии генерал М.В. Алексеев. Ростов-на-Дону, 1919.

Кобылин B.C. Император Николай II и Генерал-адъютант М.В. Алексеев. Нью-Йорк, 1970.

Лехович Д.В. Белые против красных. Судьба генерала Антона Деникина. М., 1992.

Мельгунов С.П. Мартовские дни 1917 года. Париж, 1961.

Мультатули П.В. «Господь да благословит решение мое...». Император Николай II во главе действующей армии и заговор генералов. СПб., 2002.

Нарышкина Е.А. Мои воспоминания. Под властью трех царей. М., 2014.

Никонов В.А. Крушение России. М., 2017.

Опись архива Алексеева Михаила Васильевича, Борели (Материалы 1890-е – 2003 гг.). М. 2012. – URL: rusneb.ru/catalog/000199_000009_004904664/ (дата обращения: 25.04.2026)

Письмо генерала М.В. Алексеева военному министру А.Ф. Керенскому о состоянии армии, май 1917 г. / ГАРФ. Ф. 1807. Оп. 1. Д. 482. – URL: prlib.ru/item/686161 (дата обращения: 25.04.2026)

Половцов П.А. Дни затмения. Записки главнокомандующего войсками Петроградского Военного Округа. Париж, 1918.

Порошин А.А. Падение русской монархии и генерал Алексеев // Падение Империи, революция и гражданская война в России. Сост. С.М. Исхаков. М., 2010. С. 53-69.

Порошин А.А. Первая мировая. Проигравшие победители. Русские генералы. М., 2014.

Последние новости. 1936. 23 сентября.

Ростунов И.И. Русский фронт Первой мировой войны. М., 1976.

Сенин А.С. Александр Иванович Гучков. М. 1996.

Сергушкин С.С. Генерал А.Е. Эверт (1857-1918): жизнь и деятельность. М., 2020.

Телеграммы военного министра командирам воинских частей, армейским комитетам, общественным организациям и частным лицам с благодарностью за приветствия и пожертвования, об аресте офицеров, об увольнении солдат в отпуска на полевые работы; доклады военному министру о положении в Петрограде и работе Военного министерства; переписка со Ставкой, штабами фронтов и армий о кандидатурах верховного главнокомандующего и командного состава. Списки кандидатов на командные должности 19.03.1917 – 11.05.1917 // РГВИА. Ф. 372. Оп. 1. Д. 48.

Хрусталёв В.М. Великий князь Михаил Александрович. М., 2008.

Цветков В.Ж. Генерал Алексеев. М., 2014. – URL: royallib.com/book/tsvetkov_vasiliy/general_alekseev.html (дата обращения: 25.04.2026)

Цветков В.Ж. Генерал М.В. Алексеев – от наштаверха до главковерха // Исторический вестник. Т. 21. Первая мировая война. 1917 год. 2017. № 168. С. 10-27.

Аннотация: Статья посвящена выдающемуся российскому военачальнику, генералу от инфантерии М.В. Алексееву, занявшему после Февральской революции пост Верховного главнокомандующего и напрямую вовлеченного в политический процесс. В условиях углубляющегося революционного распада структур российской государственности и разрушения военной дисциплины Алексеев оказался в эпицентре нескольких сменявших друг друга кризисов власти. В первые недели и месяцы революции он неоднократно выступал в роли политического арбитра и ключевого медиатора между Ставкой и Петроградом, пытаясь сохранить боеспособность фронта и отстаивая принцип «армия вне политики». Стремление Верховного главнокомандующего действовать в русле дореволюционных подходов к военному управлению привели к утрате Ставкой субъектности и инициативы в российском политическом процессе. Крах прежних подходов был в полной мере осознан М.В. Алексеевым в мае 1917 г., когда создание Союза офицеров армии и флота знаменовало транзит от административных методов стабилизации фронта и тыла к организованному сопротивлению профессиональной военной среды. Новые военно-политические структуры, созданные при участии генерала Алексеева весной-летом 1917 г., в будущем стали кадровой и институциональной базой для зарождения Белого движения.

Ключевые слова: М.В. Алексеев, великий князь Николай Николаевич, А.И. Гучков, А.Ф. Керенский, Русская революция, Временное правительство, Ставка Верховного главнокомандующего, Первая мировая война.

Abstract: This paper focuses on the outstanding Russian military leader, Infantry General M.V. Alekseyev, who assumed the post of Supreme Commander-in-Chief after the February Revolution and became actively involved in the political process. Amid the deepening revolutionary disintegration of Russian state structures and the erosion of military discipline, Alekseyev found himself at the epicenter of several successive crises of power. In the first weeks and months of the revolution, he repeatedly acted as a political arbitrator and key mediator between the General Headquarters (Stavka) and Petrograd, striving to preserve the combat readiness of the front and maintaining that the army had to stay “outside of politics." The Supreme Commander-in-Chief's intention to operate within the boundaries of pre-revolutionary military command practices ultimately cost the General Headquarters its authority and political initiative. M.V. Alekseyev fully acknowledged the failure of those strategies in May 1917, when the creation of the Union of Army and Navy Officers marked the transition from administrative methods of stabilizing the front and rear to organized resistance among professional military personnel. The new military-political entities created with the participation of General Alekseyev in the spring and summer of 1917 would later become the personnel and institutional basis for the emerging White movement. 

Keywords: M.V. Alekseyev, Grand Duke Nicholas Nikolaevich, A.I. Guchkov, A.F. Kerensky, Russian Revolution, Provisional Government, Headquarters of the Supreme Commander-in-Chief, World War I.

Читайте также на нашем портале:

«Русская революция в воспоминаниях минского губернатора В.А. Друцкого-Соколинского. II. Гражданская война » Антон Крутиков

« Русская революция в воспоминаниях минского губернатора В.А. Друцкого-Соколинского. I. От войны к революции» Антон Крутиков

««Последний камергер»: И.И. Тхоржевский и Русская революция » Антон Крутиков

«Питирим Сорокин и его социология революции» Антон Крутиков