Генезис Первой мировой войны. II. К переоценке неэффективности геополитических компромиссов 1911–1914 гг.

Планетарный спектр проблем и палитра компромиссов

Детализация Июльского кризиса, с набором его версий и вариантов, не оставляет, на первый взгляд, места для существенной редакции базовых «аксиом», сводящихся к безальтернативности событий после 28 июня 1914 г. Хорошо известные реалии шедших в европейских кабинетах колебаний и торгов не способны пошатнуть это апостериорное убеждение и даже используются как своего рода «доказательство от противного».

Не ставя цель оспаривать вековую историографию событий, оказавшихся роковыми [См. подр.: Ланник. Генезис...], обратимся к ближайшему их контексту. Крайне важно реконструировать фон из впечатлений и опыта, который имел решающее воздействие на принятие решений, – в отличие от позднейшей уверенности в единственно возможном варианте событий, которой никто из деятелей эпохи Июльского кризиса не обладал [1]. Безошибочно восстановить субъективные впечатления в любой из описываемых моментов decision-making фактически невозможно, однако есть основания выстроить на основе реалий международной обстановки версии, нисколько не уступающие базовой модели, постулирующей неизбежность, обреченность и неотвратимость, которая преобладает в историографии Великой войны по сей день. Положим в основу такой попытки целостный обзор трех последних предвоенных лет, описываемых обычно как неудержимое и очевидное современникам скатывание мира к мировой войне.

Сложное противостояние, с различными формами конкуренции и кооперации в рамках инфраструктурных (но не только) проектов [См., напр.: Laak], шло на разных континентах в условиях многосторонней борьбы с контрагентами – тремя (если не более) основными и еще большим количеством местных. Лишь относительно Китая и Османской империи историографическая традиция довольно устойчиво исходит из необходимости постоянно учитывать позицию всех, а не двух-трех великих держав, хотя часто игнорирует наименее значимые в том или ином регионе (например, Австро-Венгрию и Италию в Китае). Не отрицая (относительно многих, но не всех направлений экспансии) геополитического приоритета именно германо-британского соперничества, следует подчеркнуть, что рассматривать его вне многоугольной системы сдержек и противовесов не удастся. Даже двусторонние попытки соглашения всегда находились под мощным «гравитационным» воздействием позиций Франции, России, Японии, США, Австро-Венгрии, а тем более региональных или даже локальных стран и вооруженных группировок.

Основным полем для базового германо-британского компромисса, способного (якобы) сохранить геополитическую стабильность на много лет вперед, традиционно считается Африка. Имеются в виду различные варианты расширения колониальной империи Кайзеррейха, что удовлетворило бы его стремление к переделу колоний, столь подчеркиваемому марксистской историографией в качестве капитального фактора [2]. В действительности подобные территориальные приращения имели бы главным образом эмоциональный эффект, но их экономические и административные дивиденды были крайне сомнительны. Это сполна продемонстрировали общие темпы освоения большинства германских колоний, а также перспективы использования полученных от Франции в рамках «марокканской сделки» крупных (до 230 тыс. кв. км), но плохо продуманных приращений к Камеруну, ставшему второй (после Восточной Африки) по населению колонией Германской империи. Нет сомнения, что проекты изъятия контроля над Конго у Бельгии, узурпированного ею вопреки гуманитарной ширме, согласованной еще в 1885 г. [3], были без прямого столкновения с Антантой столь же невозможны, как и утопия разрешения прохода германских войск через бельгийскую территорию в случае войны с Францией. То, что подобные прожекты позволял себе озвучивать кайзер, не является – как и в иных подобных случаях – доказательством последовательных устремлений Германской империи.

Значительно ближе к реальности была сделка вокруг уступки Берлину значительной части португальских колоний, к лету 1914 г. вроде бы полностью согласованной в результате дискуссий с британскими покровителями Португалии [См. подр.: Tschapek]. Однако сложностей оставалось достаточно и после ожидаемого секретного протокола с Лондоном, который продвигали Р. фон Кюльман с германской стороны и британский министр колоний виконт Л. Харкорт: Великобритания отказывалась оглашать подобные планы, ведь это было бы справедливо воспринято как позорная сдача позиций, занятых еще в 1703 г. по условиям Метуэнских договоров, а в Германии сказывались сложные комбинации вокруг не так давно (в 1910 г.) свергнутой в Португалии монархии. Аналогия с резко осуждаемым унижением Испании со стороны США в 1898 г. была бы слишком очевидна. Так что, несмотря на ожидаемый взрыв колониалистских восторгов, выгоды от крупных, но мало досягаемых и не освоенных частей Анголы и Мозамбика (не говоря уже о других португальских плацдармах в Африке) казались сомнительными на фоне неизбежного дружного осуждения столь грубого насилия. Эта сделка не обошлась бы без резкого ужесточения и без того явственно ощущаемого все больше «напряжения» вокруг Германии. Дополнительно баланс издержек и выгод для Берлина осложнялся неминуемым недовольством Франции и требованиями (не только ее, но и Италии) о немедленных колониальных компенсациях. Чистого приращения германских владений ожидать было наивно.

Типологически схожими с возможными сделками о переделе глубин Африки должны были стать торги по поводу лишь недавно «доразделенной» Океании. Ведь с геополитической точки зрения – при всех различиях – она походила на Черный континент крайне сомнительными выгодами и притом огромными затратами не только на освоение, а хотя бы на удержание полученных плацдармов, будучи важна лишь для поддержания экспансионистской эйфории и романтических иллюзий у широкой публики. На фоне постоянно подпитываемых надежд на очередной передел «островов в Южном море» (в рамках возможных более сложных сделок во всем Азиатско-Тихоокеанском макрорегионе [См. подр.: Germany...]) эти острова (в Микронезии, Меланезии и особенно Полинезии) представляли ценность только для державы, владеющей торговым, а желательно и военным флотом планетарного масштаба. Этому требованию к 1914 г. из всех держав отвечала одна Великобритания. Но она обладала столь подавляющим «пакетом акций» в регионе, что не проявила реальной заинтересованности в схватке за последние «незанятые» острова, в лучшем случае регулируя конкуренцию контрагентов. Явное оживление переживал и крайне слабо контролируемый до того момента всеми претендентами Северо-Тихоокеанский регион, ведь импульсы от фиксации итогов русско-японской войны вынуждали ко все новым и пока (якобы) только коммерческим компромиссам [4].

Куда более сложным полигоном для динамического равновесия интересов великих держав был Китай, переживавший с конца 1911 г. нарастающие перипетии Синьхайской революции, включая гражданскую войну и открытую фазу дезинтеграции империи. Необратимость ее республиканских итогов почти никем не прогнозировалась, так что дискуссии вокруг обстоятельств формирования новой или реставрации старой императорской династии были окном возможностей для тех, кто был готов активизировать здесь прежнюю политику, включая Германию, Японию и США. В куда меньшей степени это относилось к России [5], а тем более к Великобритании и Франции, не говоря уже об Австро-Венгрии и Италии, сделавших заявку на участие в экспансии на китайском пространстве. Степень исследованности даже билатеральных внешнеполитических конфигураций великих держав на китайском направлении, не говоря уже о более сложных, до сих пор оставляет желать лучшего. Это касается и Германии, если не считать оживившихся в XXI в. штудий колониального опыта Кайзеррейха в различных регионах мира и «образцовой колонии» Циндао [6].

Военные возможности сторонников централизации Китая, так называемых милитаристов, а позднее сторонников Сунь Ятсена, еще не оформившихся в Гоминьдан, тоже возросли, так что более чем ожидаемыми были попытки реинтеграции некогда завоеванных империей Цин, но так и не китаизированных (даже по сей день) владений. Это не исключало опасных авантюр местных активистов и их покровителей в консульствах и штабах ближайших имперских контингентов относительно Внешней, а то и Внутренней Монголии, Синьцзяна, Тибета, в меньшей степени – Юньнани. В 1912 – 1914 гг. ряд дестабилизирующих импульсов удалось нейтрализовать новой серией компромиссов между китайскими властями, сепаратистами и их потенциальными покровителями (например, на конференции в 1913 – 1914 гг. в Симле относительно статуса Тибета). Однако далеко не всегда удавалось добиться хотя бы начала имплементации этих соглашений или их корректного соблюдения. В известной степени это касается и установленного весной 1914 г. протектората России над Урянхайским краем.

В ряде регионов (а в перспективе это касалось всех, хотя и в разной степени) конкуренция, вопреки сложившемуся стереотипу, была отнюдь не билатеральной – даже там, где почти всегда сравнительно легко обнаруживается лишь британско-российское (позднее – британско- советское) противостояние, как, например, в Тибете [7]. Это делало уязвимыми для проникновения германского, в первую очередь, влияния – что вполне сказалось в ходе Великой войны [См., напр.: Ланник. Непосильная гегемония...] - вроде бы уже «поделенные» сферы влияния и даже отдаленную имперскую периферию с чертами фронтира [8], а также с трудом согласованные нейтральные межимперские пространства: российские Дальний Восток и Туркестан [См., напр.: Mark. Im Schatten…; Mark. Krieg...], Афганистан, Персию.

Хронический дефицит капиталов и (зачастую) слабый опыт дипломатического представительства Германии в неевропейских странах оставляли неплохие шансы и заклятым конкурентам Берлина из Франции (на Балканах, в Леванте и в некоторых регионах Китая), однако спектр противостояния с ними почти всегда оказывался намного проще, чем в треугольнике Великобритания – Россия – Германия (особенно на Среднем Востоке).

Персия находилась на перекрестье нескольких направлений имперской экспансии, размывавших ее границы и остатки субъектности. По мере достройки Багдадской магистрали (замедленной, но не прерванной даже Великой войной) граничившие друг с другом османские и персидские владения впервые за несколько веков оказались объектом все более масштабного геополитического передела. Они стали предметом сложных торгов, в которых приходилось решать не только судьбу глобальных инфраструктурных проектов, но и болезненные вопросы соблюдения хотя бы видимости суверенитета правительств Порты и Персии, а также армянский вопрос [9] и ряд менее известных (тогда) проблем, связанных с соблюдением прав христианского населения в Передней Азии и на Ближнем Востоке. Значимость Малой Азии постепенно возросла до уровня, сопоставимого с ценностью Балкан, схватка за которые не окончилась, а скорее сместилась на юго-восток, где пытались учесть недавний неблагоприятный опыт решения слишком долго откладываемых проблем [См. подр.: World War I…].

Региональное геополитическое «землетрясение» на Балканах должно было покончить со многими иллюзиями, в том числе о принципиально новом, «гаагском» характере ведения войн (как минимум – в Европе) [10], а также о безусловной управляемости действий «малых наций» в случае успешно согласованных усилий великих держав. Вопреки антиславянской и, отдельно, антироссийской [См., напр.: Ropponen] истерии в Вене, Будапеште и Берлине, обе войны, особенно вторая, велись вне панславистских лозунгов и в основном вопреки интенциям Петербурга. Так что, в отличие от всех предшествующих десятилетий истории Венской системы, именно для России было крайне важно вмешательство Лондона. Но оно не раз оказывалось недостаточным.

Однако осознание этих реалий требовало времени, которого – вплоть до начала Первой мировой войны – не оставалось. Особенно это заметно на примере Османской империи, полностью дезориентированной с лета 1908 г. многочисленными политическими перестановками, а также проблеском надежд после возвращения Адрианополя. От такого подарка судьбы в июле 1913 г. не знали чего ждать даже те, кто так остро нуждался в сохранении Порты как великой державы, в ее содействии в противостоянии натиску конкурентов сразу во всей Передней Азии, то есть многие британские и германские акторы. Набирал обороты настойчивый поиск Османами надежного и последовательного геополитического покровителя в дополнение, а то и на смену Великобритании, неуклонно дистанцировавшейся от сонма проблем Константинополя ради защиты исключительно своих плацдармов среди его номинальных владений. Результаты были (до времени) неутешительны: наиболее вероятным кандидатом оставалась занимавшаяся уже не менее четверти века «мирным проникновением» в Порту Германская империя, однако, несмотря на громкие заявления кайзера, в ее элитах не было единства относительно перспективности протектората над державой Османов и пределов допустимого в этой связи риска [См. подр.: Мирзеханов, Ланник]. В Германии и в меньшей степени в Австро-Венгрии к лету 1914 г. исподволь, но довольно активно готовились к использованию громадного потенциала халифата с целью заручиться в будущем поддержкой всего исламского мира в возможной схватке с основными колониальными империями. И хотя до стратегических успехов было еще далеко, недооценивать достигнутое – как это было принято до недавнего времени – не приходится, учитывая реальные успехи Центральных держав в использовании мусульманских активистов для стимуляции антиколониальных движений после 1914 г. [См. подр.: Will]

Потенциал эскалации и динамика урегулирования

Вплоть до начала Великой войны многие приемы и средства для будущей схватки рассматривались, готовились, но оставались неконвенционными, так что даже в довольно традиционных дебатах о покровительстве христианским народам Ближнего Востока воздерживались от прямых провокаций. Великие державы успешно достигли – по соглашению от 8 февраля 1914 г. – очередного автономистского решения для Западной Армении (по образцу Македонии, хотя последнюю это не спасло от трагедии многократного передела). Сумели погасить эмоциональную волну вокруг нового (но далеко не первого) витка развития германской военной миссии в Османской империи (кризис вокруг О. Лимана фон Сандерса). Блокировали импульсы к очередной греко-турецкой войне, а затем смогли соглашением от 15 июня 1914 г. согласовать распределение инфраструктурных проектов и в Анатолии, и в Сирии, и в Месопотамии, включая ответвление к персидской границе. Весьма показательно вполне деловое сотрудничество в переделе всех новых регионов между «заклятыми врагами» Германией и Францией [См. подр.: Wilsberg], на взаимное неприятие которых принято столь безапелляционно ссылаться. Крупные финансисты и накануне 1914 г. демонстрировали завидное даже по меркам начала XXI в. умение действовать транснациональными консорциумами, хотя принято считать, что золотой век подобных сделок пришелся на 1900-е гг.  [См., напр.: Barth] Список спорных вопросов (включая финансовые) был далеко не исчерпан, поводов для взаимного раздражения (включая, например, Цабернский инцидент в Эльзасе) оставалось более чем достаточно, однако общий объем согласованного внушал оптимизм, особенно за пределами Порты. Степень искусственности османских границ сознавали в Европе все больше, а вот подчеркиваемую сегодня историками аналогичность процессов на стыке империй [См. подр.: Reynolds] ощущали лишь знатоки региона – на фоне почти всеобщей уверенности в неотвратимой экспансии всех и вся за наследство держав Османов и Каджаров.

Центральная Персия, оставленная при англо-российской сделке 1907 г. [11] своего рода нейтральной зоной, неожиданно для Лондона и Санкт-Петербурга оказалась досягаема для германских проектов. Ведь, базируясь на Багдад, дельцы из Кайзеррейха были готовы двинуться туда, где их не связывали (пока) обязательства перед конкурентами: строго на восток. Это давало давно зажатому между влиянием пророссийских и пробританских сил шахскому двору, почти лишенному шансов уклониться от их взаимодействия, нового контрагента, способного стать точкой опоры в упростившейся до капитуляции игре с традиционными покровителями. Германское влияние, вопреки довольно резкой реакции британцев и крайней настороженности русских, устойчиво росло не только в полосе Багдадской магистрали, но и в Персии [12], предвещая многие акции Великой войны, включая рейды в Афганистан [См., напр.: Seidt].

Едва ли приходится сомневаться, что при более устойчивом решении спорных вопросов в Старом Свете потенциал для активизации конкурирующих проектов открылся бы в Новом, чему даже США, заявившие о себе как о великой державе только в 1898 г., могли помешать лишь частично (что и было продемонстрировано во время кризисов в Венесуэле и особенно после начала революции в Мексике). Весной-летом 1914 г. Латинская Америка и США как никогда близко подошли к порогу сложных сделок вокруг судьбы этой крупнейшей испаноязычной страны. Поражения В. Уэрты, новый виток интервенции США и резкая реакция на него Аргентины, Бразилии и Чили заставили искать компромисс на конференции в канадском Ниагара-Фолс. Он имел все шансы стать первым по-настоящему межамериканским соглашением, на которое Европа не успела оказать определяющее влияние. Дальнейшее развитие событий размыло значение этой сделки, однако, не начнись Великая война, можно было бы ожидать сложную партию вокруг влияния на Мексику, с участием не только британской, но и германской дипломатии, которую проводили в Вашингтоне граф И. фон Бернсторф, а в Мехико – будущий глава германского МИД П. фон Хинтце [См. подр.: Doerries; Katz].

Оценка нарастающей сложности стоявших перед «хранителями» Венской системы задач, чтобы быть корректной, должна учитывать не только проявившиеся открыто, но и ожидаемые, а также потенциальные конфликты в различных частях света. Тенденции к их оформлению, вызванные как поступательным освоением планеты, так и разного рода политическими интригами, в 1910-х годах обнаружить нетрудно. Дальнейшее развитие этих конфликтов было деформировано или отложено перипетиями Великой войны, а потому оказалось добавлено к «наследию», с которым предстояло иметь дело Лиге Наций.

Помимо упомянутых выше эпицентров дестабилизации следует иметь в виду входившую к 1911 – 1914 гг. в кульминационную стадию гонку за открытие Арктики, в которой столкнулись не только спортивные амбиции, экстремальные технологии и эксперименты, но и вполне реальные территориальные претензии. Решительные усилия ряда великих и региональных (вроде Норвегии, Швеции и Дании) держав по обозначению своего присутствия в ранее недоступных регионах означало постановку вопроса о принадлежности целого ряда территорий, включая Шпицберген, Ян-Майен, землю Франца-Иосифа, Новую Землю, Новосибирские острова и остров Врангеля. Параллельно, хотя и с отставанием на одну-две организационные стадии, шла подготовка к разметке притязаний в Антарктике.

Объектами по меньшей мере ползучей экспансии оставались и последние формально независимые страны Азии, и Африки. Примером тут служит Сиам, чьи границы были не только жестко «подредактированы» со стороны Французского Индокитая, но и (в 1910 г.) существенно подрезаны с юга, по мере оформления Британской Малайи, что имело прямые последствия в годы Второй мировой войны, но и в интересующий нас период открывало возможности для активизации конкурентов Парижа и Лондона [См.: Petersson]. Нарастающее давление испытывала Абиссиния, сумевшая извлечь максимум из экспансии после отражения первого итальянского натиска в 1880 – 1890-х годах. Еще до смерти в конце 1913 г. создателя современной Эфиопии Менелика II  в этой крайне слабо управляемой державе стали набирать силу дезинтеграционные процессы, что означало неизбежное повторение попыток пересмотреть границы и статус африканской империи со стороны не только Итальянского Сомали, но и других претендентов на Африканский Рог (при откровенной заинтересованности России в покровительстве) [13]. Усиливались конфликты на Аравийском полуострове – как в Неджде, так и в Йемене, – прямо связанные с османскими амбициями [См., напр.: Çiçek] и с нарастающей тревогой Великобритании относительно контроля за морскими путями через Суэцкий канал.

Если бы великие державы не были поглощены сражениями в Европе, многообразные последствия имела бы и резко обострившаяся в 1910-х годах схватка за передел Амазонии. Она привела не только к значительному росту Бразилии, но и к апробированию военного влияния, которое успели оказать на латиноамериканские страны их заморские инструкторы. Одним из отголосков этого стала Чакская война (1932 – 1935 гг.). Основанием для активного вмешательства великих держав была не только интенсивная иммиграция недавних подданных, но и возросшее сырьевое и продовольственное значение континента [14]. Отличительным признаком Латинской Америки, требовавшим массы внешних ресурсов, оставались многочисленные государственные перевороты, вспышки гражданских войн, лишь частично гасимые интервенциями США. Последние были явно не готовы к решению в одиночку даже мексиканской проблемы, не говоря уже о более сложных после 1898 г. отношениях с остальным иберо-американским миром.

Многие компромиссы становились необходимыми, но также и возможными, благодаря тому, что ведущие колониальные империи, как и финансово-промышленный капитал в разных странах, находились в различных фазах развития и это нередко давало сложный кумулятивный эффект. Этим аспектам уделяется громадное внимание в исследованиях по истории колониализма и основных работах в марксистской парадигме (включая мир-системную методологию). Однако для устойчивости (мнимой, воображаемой, ожидаемой, но остававшейся базовым фактором) политической атмосферы были важны культурно-психологические параметры как имперских элит, так и трансформировавшегося индустриальным бумом общества. На примере кайзеровской Германии особенно рельефно видны болезни роста державы, которой еще только предстояло осознать себя – вопреки предшествующему этноцентричному периоду развития – транснациональным феноменом [См. подр.: Das Kaiserreich...], «научиться быть империей», как организационно, так и интеллектуально [15]. В том числе по-настоящему открыть для себя Заморье и проникнуться его важностью за пределами показных фраз о государственном престиже и цивилизаторской мифологии эпохи [16]. Показателем этого стало бы обретение сколько-нибудь постоянных партнеров на других континентах, а не только сателлитов. Шансы на это, особенно в Латинской Америке [17], но также в Китае и на Среднем Востоке, просматривались.

В течение последних трех предвоенных лет, с мая 1911 г., великим державам и их ключевым региональным партнерам (Швеции, Бельгии, Румынии, Мексике, Персии, Китаю и т.д.) удалось осуществить беспрецедентно сложное, но – в который раз! - успешное, хотя и временное, урегулирование массы чреватых эскалацией кризисов, начиная с разрешения Второго Марокканского (Агадирского) кризиса (с оформлением компромисса Фесским договором в марте 1912 г.)  [18]. Общая тенденция к сокращению непреодолимой ранее пропасти между стратегическими возможностями крупнейших империй и основных региональных игроков, особенно претендующих на имперский статус [См., напр.: Wilcox], сохранилась, а потому следовало ожидать роста давления на прежнюю архитектуру баланса сил. Однако хватало и факторов, делавших базу глобального компромисса все более широкой. Ведь к «тем, кому есть что терять» добавлялось все больше стран, не заинтересованных в каких-либо конфликтах в кратко- и среднесрочной перспективе, – как малых, так и опасавшихся стать таковыми в случае весьма вероятного поражения. Кроме указанных выше, в их число входили Сербия, Норвегия, Португалия, Бразилия, Аргентина, окончательно разжалованная из великих держав Османская империя и др. [19]

Подсчитать общее количество базовых компромиссов между великими державами за три предвоенных года достаточно сложно, ведь многое зависит от методики учета, от избранных параметров и масштабов. Вне сомнения, список будет насчитывать более десятка пунктов. Простое суммирование предметов торга и дипломатического маневрирования, да еще с учетом нараставших темпа событий и объема информации, вызывает ощущение «идеального шторма». Однако тем выше должна быть оценка того, что вплоть до конца июля 1914 г. не возникало ни одного очага мирового конфликта (чего не скажешь о кануне Второй мировой войны).

Общий баланс усилий по стабилизации и приспособлению текущей версии мироустройства в 1911 – 1914 гг. к различным турбулентностям на мировой арене должен включать в себя не только состоявшиеся сделки или достаточно далеко продвинувшиеся к реализации проекты, но и случаи отказа, в том числе временного и частичного, от тех или иных инициатив или двусторонних акций, последовавшего под давлением иных держав. Ведь такая – «отрицательная» – форма компромисса оказывалась чуть ли не более частой, чем позитивное решение с переделами, компенсациями, декларациями о признании или оговорками о защите особых прав. Почти всегда внешнеполитический эффект стабилизации имели и внутриимперские компромиссы между конфликтующими этнорелигиозными сообществами, ведь в них все большую роль играли попытки опереться не только на поддержку столичной бюрократии, но и на негласную внешнюю поддержку. Примером может служить австро-венгерская Галиция и Лодомерия, где к середине февраля 1914 г. оформилась попытка выстроить польско-украинский компромисс, необходимость которого обострил конфликт вокруг российской Холмщины [См. подр.: Kusmany; Kindler K.].

Финальные такты очередных соглашений и торгов, парафирование и запоздалое согласие хотя бы одной из сторон (например, из-за шантажа информационной утечкой) в ряде случаев имели место не только накануне Сараевского убийства, но и после него. Последним компромиссом довоенной эпохи был ответ Сербии от 25 июля на австро-венгерскую ноту, повсеместно воспринятый в европейских столицах (кроме Вены, но не Будапешта [20]) как очередной шедевр «искусства возможного»  [21]. Внутрисистемный анализ происходившего – даже за 48 часов до роковых решений 31 июля – 1 августа, даже после известий о первых обстрелах Белграда – не смог бы обнаружить коллапса системы по наблюдаемым признакам (переговоры, традиционный уровень общественных кампаний, сигналы из военных элит и т.д.), скорее наоборот. Это делает еще более необходимой переоценку традиционной версии финала Венской системы, с отказом от предубеждений в вопросе ее обреченности и с обращением к более обширному набору факторов, сделавших очередной кризис «неоперабельным».

Выводы

На основе целостного обзора проделанной за три года непосредственно перед Великой войной работы едва ли корректно огульно обвинять дипломатов довоенной эпохи в недостаточной компетентности, излишнем увлечении придворными ритуалами или слабой ответственности (хотя примеры всего этого найти не сложно). Скорее напротив: общий уровень дипломатических эмиссаров неуклонно рос, среди них были и выдающиеся знатоки тех или иных регионов и цивилизаций. Это обеспечило карьеру многим уникальным специалистам на десятилетия вперед, невзирая на политические перемены и/или личные симпатии [22]. Представители более молодого поколения тогдашних акторов международной политики были либо скованы ведомственной иерархической этикой, либо попросту не имели каналов воздействия на принятие решений вплоть до Великой войны (точнее – до ее перехода в затяжную стадию к зиме 1914 – 1915 гг.), тратя силы на подспудную борьбу за замещение престарелых лидеров фракций и министров, на предвыборную борьбу и обретение необходимой, порой даже скандальной известности [23]. И все же как публикации дипломатических документов, так и крупнейшие работы по истории различных форм экспансии великих держав начала XX в. убеждают в том, что даже в рамках классической дипломатии для предотвращения большой войны было сделано очень много, особенно в последние годы перед августом 1914 г. Однако переход количества в качество на этот раз оказался обратным тому, чего ожидали.

Архитектура и частота стабильно достигаемых и по-своему довольно тщательно выстроенных региональных компромиссов оказались до парадоксальности вредны общей устойчивости и без того сильно изношенной системы. Они внушали опасное чувство непоколебимой надежности, рациональности, неуклонного прогресса в международной этике, подпитываемое статистикой и позитивными примерами. Накануне теракта в Сараево и даже после него было нетрудно показать, что многие из конфликтов, даже только что обострившихся до максимума (албанский, например), будут улажены в ближайшее время, как до них десятки других, куда большего масштаба. Внушительный набор внутриполитических рисков (начиная со II Интернационала с его неясным, но казавшимся громадным потенциалом) вроде бы должен был быстро остудить даже венценосных авантюристов. Однако реальная динамика оказалась куда сложнее этих логических построений и инерционных по логике и методике прогнозов, причем проблема отнюдь не сводилась к фобиям или иллюзиям эпохи (включая распространенные психические срывы, кризис нравов и устоев, грубые политические просчеты парламентских интриг и т.д., и т.п.). Хотя именно на последние впоследствии предпочитали ссылаться все те, кто по тем или иным причинам отказывался от марксистской неуклонности в ожидании всемирной империалистической схватки.

Культурно-теоретическая компонента системной истории международных отношений до сих пор выстроена лишь частично [24], обретая одну необходимую составляющую за другой [См., напр.: The Diplomats‘ World...], но без широкого методологического прорыва [25]. И все-таки есть надежда, что с помощью нее удастся гармонизировать наработки в анализе как глобально-объективных, так и феноменально-субъективных факторов событий и процессов, позднее оказавшихся роковыми. Это существенно посодействует важным, но пока не вполне эффективным импульсам к пересмотру былых иллюзий и поможет отказаться от идеализации европоцентричных систем международных отношений [См., напр.: Stabilität...], итоги которых рельефно показали мировые войны XX в. и крушение новейшей, вашингтонской, версии мироустройства. Уроки Июльского кризиса 1914 г., когда внутриевропейский конфликт перечеркнул планетарные усилия по сохранению мира, должны быть выучены, пусть даже более 100 лет спустя.

Примечания

1. См. новейшую публикацию об усилиях главы германской дипломатии Г. фон Ягова: [Gottlieb von Jagow...].

2. Между тем в Европе существовали устойчивые и нарастающие тенденции к критике колониализма с различных позиций. См. подр.: [Stuchtey].

3. Масштабы и последствия события были таковы, что до сих пор привлекают внимание крупнейших специалистов. См. подр.: [Die Berliner].

4. Относительно промысла котиков, но не только. Весьма показательно усиленное внимание к региону современной западной историографии. См. подр.: [Kindler R.].

5. Системный анализ динамики отношений двух империй на разных исторических этапах cм.: [Воскресенский].

6. См. до сих пор почти безальтернативную – но не для всех рассматриваемых периодов – версию: [Ratenhof]. Более детально: [Mühlhahn; Eberspächer].

7. См.: [Андреев]. Лишь совсем недавно появилось исследование, которое обнаруживает более чем активное участие Германии и Японии в Синьцзяне, где до этого его упорно не замечали, что ставит вопрос о выявлении довоенных корней этих проектов): [Noack].

8. Пример анализа пространства на стыке Китая и России (в данном случае – Забайкалья), переживавшего особенно быструю трансформацию в первые два десятилетия XX в., см.: [Урбански].

9. Позднее тема оказалась под сильнейшим давлением дискуссий о геноциде, так что историография компромиссов 1913-1914 гг. скорее обширна, чем беспристрастна. См., напр.: [Schmutz].

10. См. подр.: [Keisinger]. Ряд откликов в иных странах, включая Россию см.: [Балканские войны...].

11. О ее параметрах и шансах на устойчивый русско-британский компромисс см.: [Сергеев].

12. См. подр.: [Sohrab; Gehrke]. Советская точка зрения с традиционным детерминистски-обвинительным пафосом и неизменно высоким уровнем фактологии: [Истягин].

13. Советская историография подчеркивала лишь оборонительные усилия боровшейся за независимость страны. См. подр.: [Цыпкин].

14. Не случайно Латинская Америка была прямо или косвенно втянута в Первую мировую войну, вроде бы без критически важных для этого мотивов и после значительных колебаний между симпатиями к Антанте и к Германии в ряде ключевых стран. См. подр.: [Rinke].

15. Достаточно указать, что в Германии отдельное от дипломатического колониальное ведомство появилось лишь в 1907 г., а первый же его глава, банкир Б. Дернбург, предпринял масштабные и довольно удачные реформы. См. подр.: [Grimmer-Solem].

16. Специфическое колонизаторское мессианство к 1914 г. переживало особенно бурный расцвет не в Великобритании и даже не во Франции, а именно в Германии. См. подр.: [Bruch].

17. В отечественной историографии принято недооценивать степень германского влияния (в отличие от британского и американского), по меньшей мере в военной сфере, до начала Великой войны: [Schaefer].

18. Субъективную сторону разрешения кризиса, как и цену компромисса, вполне характеризуют громкие отставки во Франции (включая премьера Ж. Кайо и главу МИД Ж. де Сельва) и уход в знак протеста с поста статс-секретаря германского колониального ведомства Ф. фон Линдеквиста.

19. Эта тема неслучайно стала особенно востребованной накануне Второй мировой войны, заложив основы такого будущего направления исследований, как изучение нейтралитета и балансирования малых стран в условиях глобальных схваток: [Herre].

20. См. целый ряд аспектов реакции на маневры Сербии в канун Великой войны: [Велике силе...].

21. Это не помешало ряду последующих разоблачений, однако соответствующих выводов не избегали даже те реконструкции, что стали базовыми в СССР (и не раз переиздавались с некоторыми правками): [Тарле; Полетика].

22. Показателен выдающийся немецкий востоковед Ф. Розен, поработавший в посольствах самых разных стран, включая Нидерланды, где он организовал убежище для кайзера, и дослужившийся до поста главы внешнеполитического ведомства уже при Веймарской республике. См. его до сих пор недостаточно востребованные мемуары о важнейших этапах карьеры: [Rosen].

23. См., напр.: [Wagner]. Разумеется, могут быть названы некоторые блестящие исключения – весьма влиятельные в сравнительно молодом возрасте политики, как едва достигший 40-летия Первый лорд Адмиралтейства У. Черчилль. Однако homo novus среди таковых встречались разве что в революционных странах, напр., в Османской империи (Талаат, Энвер, Джемаль, Джавид и др.), а также в Третьей республике (А. Бриан), хотя там к высшим постам добирались едва ли быстрее, чем в России или Великобритании.

24. Вполне определенная аргументация и методология необходимого развития историографии сформулирована уже около четверти века назад: [Lehmkuhl].

25. Определенные усилия к этому предпринимались на обширном материале, с откровенным оттенком европоцентризма и на волне иллюзий о финале холодной войны и широких перспективах самой полной интеграции: [Das europäische Staatensystem...]. Несколько успешнее за последнее десятилетие та же задача решается относительно становления Версальско-Вашингтонской системы: [Smith]. Однако до сих пор системный анализ за пределами «общепризнанных» версий мироустройства остается весьма уязвимым для критики. См., напр.: [Ланник. К вопросу...].

Литература

Андреев А.И. Тибет в политике царской, Советской и постсоветской России. СПб. 2006.

Балканские войны 1912–1913 гг.: далекие предпосылки и долгое эхо / Под ред. Н.С. Гусева, Б.С. Котова. М. 2024.

Велике силе и Србиjа пред први светски рат. Београд. 1976.

Воскресенский А.Д. Россия и Китай: теория и история межгосударственных отношений. М. 1999.

Истягин Л.Г. Германское проникновение в Иран и русско-германские противоречия накануне первой мировой войны. М. 1979.

Ланник Л.В. Генезис Первой мировой войны. I. Вековое многообразие объяснений // Перспективы. Электронный журнал. 2026 №1. С. 68-83. — URL: https://www.perspektivy.info/upload/iblock/998/in3cgbmmac8cmteh3nabc09wysg1h3ym/1_2026_68_83.pdf

Ланник Л.В. К вопросу об исследовании хаотических систем международных отношений (на материале 1918 г.) // Новая и новейшая история. 2025. № 2. С. 5-18.

Ланник Л.В. Непосильная гегемония. Германия на фронтах Гражданской войны в России. СПб. 2023.

Мирзеханов В.С., Ланник Л.В. В перекрестье имперских проектов. Pax Ottomanica от первой конституции до Лозаннского мира. M. 2025.

Полетика Н.П. Возникновение первой мировой войны. М. 1964.

Сергеев Е.Ю. Большая игра, 1856-1907: мифы и реалии российско-британских отношений в Центральной и Восточной Азии. М. 2012.

Тарле Е.В. Европа в эпоху империализма // Соч. в 12 т. Т. 5. М. 1958.

Урбански С. За степным фронтиром. История российско-китайской границы. М. 2023.

Цыпкин Г.В. Эфиопия в антиколониальных войнах. М. 1988.

Barth H. Die deutsche Hochfinanz und die Imperialismen: Banken und Aussenpolitik vor 1914. Stuttgart. 1995.

Die Berliner Afrikakonferenz 1884/1885: Impulse zu einem umstrittenen globalen Ereignis / Hrsg. von Afflerbach H. etc. Paderborn. 2025.

Bruch R. vom. Weltpolitik als Kulturmission. Auswärtige Kulturpolitik und Bildungsbürgertum in Deutschland am Vorabend des Ersten Weltkrieges. Paderborn etc. 1982.

Çiçek M.T. Negotiating empire in the Middle East: Ottomans and Arab nomads in the modern era, 1840–1914. Cambridge. 2021.

The Diplomats‘ World. A cultural history of diplomacy 1815-1914 / Ed. by Mösslang M., Riotte T. Oxford. 2008.

Doerries R.R. Washington – Berlin 1908-1917. Die Tätigkeit des Botschafters Johann Heinrich Graf Bernstorff in Washington vor dem Eintritt der Vereinigten Staaten von Amerika in den Ersten Weltkrieg. Düsseldorf. 1975.

Eberspächer С. Die deutsche Yangtse-Patrouille. Deutsche Kanonenbootpolitik in China im Zeitalter des Imperialismus. Bochum. 2004.

Das europäische Staatensystem im Wandel. Strukturelle Bedingungen und bewegende Kräfte seit der Frühen Neuzeit / Hrsg. von Krüger P. München. 1996.

Gehrke U. Persien in der deutschen Orientpolitik während Ersten Weltkrieges: 2 Bde. Stuttgart. 1960.

Germany in the Pacific and Far East, 1870–1914 / Ed. by Moses J.A., Kennedy P.M. St. Lucia. 1977.

Gottlieb von Jagow und die Kriegsschuldfrage 1918 bis 1935. Zur Rolle des ehemaligen Chefs des Auswärtigen Amtes in den geschichtspolitischen Debatten der Weimarer Zeit / Hrsg. von Zilch R. Berlin. 2023.

Grawe L. Deutsche Feindaufklärung vor dem Ersten Weltkrieg: Informationen und Einschätzungen des deutschen Generalstabs zu den Armeen Frankreichs und Russlands 1904 bis 1914. Paderborn. 2017.

Grimmer-Solem E. Learning Empire: Globalization and the German Quest for World Status, 1875–1919. Cambridge. 2021.

Herre P. Die kleinen Staaten Europas und die Entstehung des Weltkrieges. München. 1937.

Hildebrand K. Das vergangene Reich: deutsche Außenpolitik von Bismarck bis Hitler. B. 1999.

Hobsbawm E. Age of Empire, 1875–1914. L. 1987.

Das Kaiserreich transnational: Deutschland in der Welt 1871–1914 / Hrsg. von Conrad S., Osterhammel J. Göttingen. 2004.

Katz F. Deutschland, Diaz und die mexikanische Revolution. B. 1964.

Kees D.van. Pacific Strife, The Great Powers and their Political and Economic Rivalries in Asia and the Western Pacific, 1870-1914. Amsterdam. 2015.

Keisinger F. Unzivilisierte Kriege im zivilisierten Europa?: die Balkankriege und die öffentliche Meinung in Deutschland, England und Irland 1876-1913. Paderborn. 2008.

Kindler K. Die Cholmer Frage 1905-1918. Frankfurt. 1990.

Kindler R. Robbenreich: Russland und die Grenzen der Macht am Nordpazifik. Hamburg. 2022.

Kusmany B. Nationale Aushandlungsprozesse in der späten Habsburgermonarchie am Beispiel des Galizischen Ausgleichs von 1914 // Zeitschrift für Ostmitteleuropa-Forschung. Bd. 71 (2022). Hf. 1. S. 39-80.

Laak D.van. Imperiale Infrastruktur. Deutsche Planungen für eine Erschließung Afrikas 1880 bis 1960. Paderborn etc. 2004.

Lehmkuhl U. Diplomatiegeschichte als internationale Kulturgeschichte: Theoretische Ansätze und empirische Forschung zwischen Historischen Kulturwissenschaft und Soziologischem Institutionalismus // Geschichte und Gesellschaft. Jr. 27 (2001). Hf. 3. S. 394-423.

Mark R.A. Im Schatten des „Great Game“. Deutsche „Weltpolitik“ und russischer Imperialismus in Zentralasien 1871-1914. Paderborn etc. 2012.

Mark R.A. Krieg an fernen Fronten. Die Deutschen in Russisch-Turkestan und am Hindukusch 1914-1924. Paderborn etc. 2013.

Mühlhahn K. Herrschaft und Widerstand in der "Musterkolonie" Kiautschou. Interaktionen zwischen China und Deutschland, 1897-1914. München. 2000.

Noack D.X. Das zweite Turnier der Schatten: Turkestan und die Politik der Großmächte 1919–1933. Paderborn. 2025.

Petersson N.P. Imperialismus und Modernisierung: Siam, China und die europäischen Mächte 1895-1914. München. 2000.

Ratenhof U. Die Chinapolitik des Deutschen Reiches 1871 bis 1945: Wirtschaft, Rüstung, Militär. Boppard/R. 1987 (2018).

Reynolds M.A. Shattering Empires: The Clash and Collapse of the Ottoman and Russian Empires, 1908-1918. Cambridge. 2011.

Rinke S. Im Sog der Katastrophe: Lateinamerika und der Erste Weltkrieg. Frankfurt; New York. 2015.

Ropponen R. Die russische Gefahr. Das Verhalten der öffentlichen Meinung Deutschlands und Österreich-Ungarns gegenüber der Aussenpolitik Russlands in der Zeit zwischen dem Frieden von Portsmouth und dem Ausbruch des Ersten Weltkriegs. Helsinki. 1976.

Rosen F. Aus einem diplomatischen Wanderleben / Hrsg. und eingl. Müller-Werth H. Bd. 3-4. B. 1959.

Schaefer J. Deutsche Militärhilfe an Südamerika. Militär- und Rüstungsinteressen in Argentinien, Bolivien und Chile vor 1914. Düsseldorf. 1974.

Schmutz T. Die deutsche Diplomatie und die armenische Reformpläne 1913-1914 // Das Deutsche Reich und der Völkermord an den Armeniern / Hrsg. von Hosfeld R., Pschichholz C. Göttingen. 2017. S. 109-129.

Seidt H.-U. Berlin, Kabul, Moskau: Oskar Ritter von Niedermayer und Deutschlands Geopolitik. München. 2002.

Sohrab S. Die deutsch-persischen Wirtschaftsbeziehungen vor dem Ersten Weltkrieg. Frankfurt etc. 1976.

Stabilität durch Gleichgewicht? Balance of Power im internationalen System der Neuzeit / Hrsg. von Jonas M., Lappenküper U., Wegner B. Paderborn. 2015.

Stuchtey B. Die europäische Expansion und ihre Feinde: Kolonialismuskritik vom 18. bis in das 20. Jahrhundert. München. 2010.

Tschapek R.P. Bausteine eines zukünftigen deutschen Mittelafrika: deutscher Imperialismus und die portugiesischen Kolonien; deutsches Interesse an den südafrikanischen Kolonien Portugals vom ausgehenden 19. Jahrhundert bis zum ersten Weltkrieg. Stuttgart. 2000.

Wagner T.H. Gustav Stresemann und die Außenpolitik des Kaiserreichs bis zum Ausbruch des Ersten Weltkriegs. „Krieg oder Frieden – Unser Platz an der Sonne“. Paderborn etc. 2007.

Wilcox W. The Italian Empire and the Great War. Oxford. 2021.

Will A. Kein Griff nach der Weltmacht. Geheime Dienste und Propaganda im deutsch-österreichisch-türkischen Bündnis. Köln. 2012.

Wilsberg K. „Terrible ami - aimable ennemi". Kooperation und Konflikt in den deutsch-französischen Beziehungen 1911-1914. Bonn. 1998.

World War I and the End of the Ottomans. From the Balkan Wars to the Armenian Genocide / Ed. by Kieser H.-L., Öktem K., Reinkowski M. L. 2015.

Аннотация. К 1910-м годам сложилась глобальная система международных отношений, что существенно интенсифицировало балансирование великих держав на грани силового передела сфер влияния. Принято считать, что эскалация к 1914 г. была неизбежна, а любые попытки блокировать переход к межкоалиционной войне были заведомо обречены из-за империалистической экспансии и нарастающего милитаризма. Детальное рассмотрение компромиссов в разных регионах мира и реконструкция целостной картины событий приводит к иным выводам, особенно при отказе от апостериорных сведений. В 1911 – 1914 гг. дипломаты и политики великих держав смогли успешно разрешить ряд опасных кризисов, продолжить развитие первой глобальной экономики и инфраструктуры. Для предотвращения большой войны предпринимались систематические и несомненно результативные усилия, однако парадоксальным образом сама архитектура компромиссов обернулась против устойчивости изношенной Венской системы. Ответ на вопрос, почему так произошло, и, следовательно, уяснение уроков Июльского кризиса 1914 г., видимо, лежит в плоскости культурно-теоретической компоненты международных отношений. Предстоит гармонизировать наработки в анализе как глобально-объективных, так и феноменально-субъективных факторов событий и процессов, оказавшихся роковыми, что поможет, среди прочего, отказаться от идеализации европоцентричных систем международных отношений.

Ключевые слова: геополитика, компромиссы, Германская империя, региональные конфликты, инфраструктура, милитаризация, системный подход, Июльский кризис 1914.

Abstract. By the 1910s, a global system of international relations had matured, significantly intensifying Great Power balancing on the precipice of a violent redistribution of spheres of influence. Conventional wisdom suggests that by 1914, escalation had become inevitable—that any attempts to avert an inter-coalition war were predestined to fail under the weight of imperial expansion and rising militarism. However, a thorough examination of regional compromises and a holistic reconstruction of events suggest a different conclusion, particularly when a posteriori biases are stripped away. Between 1911 and 1914, diplomats and statesmen successfully navigated several high-stakes crises, fostering the continued growth of the first global economy and infrastructure. While systematic and demonstrably effective efforts were made to prevent a major conflagration, the very architecture of these compromises paradoxically undermined the stability of the fraying Vienna system. The explanation for this failure, as well as the true lessons of the July Crisis, apparently lie within the cultural and theoretical dimensions of international relations. To understand these fatal processes, one must harmonize the analysis of objective global factors with the phenomenological and subjective drivers of the era, ultimately moving toward a de-idealized view of Eurocentric international systems.

Keywords: geopolitics, compromises, German Empire, regional conflicts, infrastructure, militarization, systemic approach, July Crisis 1914.

Читайте также на нашем портале:

«Генезис Первой мировой войны. I. Вековое многообразие объяснений» Леонтий Ланник

«Начало Первой мировой войны и участие в ней России в осмыслении российской прессы» Борис Котов

«Первая мировая война и историческая память в Великобритании » Антон Крутиков

«Первая мировая война и трансформация мышления академического сообщества США. Часть I» Владимир Романов

«Первая мировая война и трансформация мышления академического сообщества США. Часть II» Владимир Романов